— Мне достаточно двоих. Третий — лишний.

— Я настаиваю, — не менее жестко проговорил начальник спецслужбы. — Возьмете того, на кого укажу.

Он пытался всучить Грязеву своего человека — значит, такой все-таки был в группе! Саня мысленно перебрал всех «гладиаторов», проверяя свою наблюдательность, — не угадал. Впрочем, сейчас это уже было неважно. Доверенным Бауди оказался русский из Прибалтики…

Дождь глушил шаги, прятал следы, размывал контуры человеческих фигур в ненастных сумерках, пластиковые серые накидки хорошо прикрывали оружие. Трубы химического завода служили ориентиром даже в темноте, поскольку над одной из них все время пылал факел — сжигали попутный газ. В основных направлениях розы ветров, разносивших оранжевый едкий дым, местность оказалась малозаселенной, пустынной, так что бурьянными пустырями можно было вплотную подойти к ограждению территории завода.

Городу был вынесен смертный приговор…

Теперь и Грязеву следовало вынести свой, однако он медлил, тянул время, ожидая, когда полностью вызреет мысль, что иного пути в его ситуации просто нет. Ему предстояло привести приговор в исполнение, сделать это хладнокровно, с твердым сердцем, однако он незаметно посматривал на «гладиаторов», сидящих на бетонном пятачке под высоковольтной опорой, и никак не мог решиться. А они ждали команды…

Саня тронул за плечо Никиту, указал в сторону труб:

— Пройди вдоль ограждения, проверь, нет ли сигнализации. И подыщи удобное место для прохода.

— Сробим, батько! — обрадовался озябший, нахохлившийся «шестерка» и через минуту пропал в сумеречном дожде.

Грязев вдохнул полной грудью, замер на мгновение со сжатыми кулаками, расслабился и достал нож.

В последний раз он резал негров-охранников у президентского дворца в Ботстване. От них исходил специфический запах, напоминающий животных, и потому не дрожала душа. Тут же первым под нож — и слава Богу! — пошел русский из Прибалтики.

— Прости, брат! — громко сказал Саня, бросая его на бетон, потому что лейтенант-эстонец вскочил и, забыв об оружии, пятился к стойке высоковольтной опоры. Уже окровавленный нож был нацелен в солнечное сплетение. Официальный командир диверсионной группы пытался закрыться пластиковой накидкой от дождя.

— И ты прости, — Грязев толкнул руку вперед. — А мне — Бог простит…

Потом он вставил поочередно их автоматы между мощных раскосин, загнул стволы, бросил на бетон. Израильские ручные гранаты, изготовленные по принципу «комитетских», когда замедлитель горит всего полторы секунды, вынул из карманов убитых, распихал в свои. Сел между трупов, уронил голову: не важно, кто начал войну. Важно, кто первым пролил кровь, кто занес руку…

Хохла Никиту, соперника в пляске гопака, он пощадил от ножа. Одиночный выстрел в пелене дождя прозвучал глухо, «шестерка» обвалился на опору, инстинктивно уцепился руками, глянул глазами уже слепыми, но пронзительными.

— Москаль…

— А и ты прости, брат, — отворачиваясь, проговорил Саня. — И тебя не могу отпустить…

Несколько тяжелых минут он сидел среди мертвых «гладиаторов», опустив безвольные руки. От войны, как от судьбы, нельзя было уйти или спрятаться. Жизнь дала ему маленькую передышку — единственное мирное путешествие на Дальний Восток, к месту своего рождения и обратно. Все остальные дороги вели только к войне…

По пути к винокурне он отрезал кусок пленки от накидки, завязал гранаты в узелок, оставив снаружи только один запал — получился увесистый, мощный снаряд. Было уже совсем темно, и пришлось долго высматривать часового, притулившегося к дереву на опушке: в приборе ночного видения все становилось зеленым, будто мертвящий свет уже покрыл это место. Дождь глушил звуки, притуплял бдительность постового, так что Грязев подошел к нему плотную, стал за спиной.

— Снимут тебя, братец, — охнуть не успеешь, — почти в ухо сказал он. Часовой вздрогнул от неожиданности, хотел отскочить, но Саня удержал его за капюшон накидки — это оказался крымский татарин. Признав инструктора, он сник.

— Виноват, господин…

— Все на месте? — спросил Грязев.

— Так точно, товарищ… — татарин запнулся. Почти все они служили в Советской Армии, привычки которой были неистребимы ни учебными диверсионными центрами, ни жизнью в других странах. Они носили русскую форму, присягали Отечеству и теперь, будучи врагами, все равно как бы оставались своими. Гражданская война всегда была насыщена подобными иллюзиями, сбивающими с толку человеческие чувства и отношения.

— Придется тебя наказать, брат, — Грязев ударил ножом, зажатым в левой руке. — Ты уж прости…

Уложив часового под деревом, он приблизился к винокурне и встал у черного окошка. Он опасался, что сдетонирует пластиковая взрывчатка, лежащая в винной бочке у входа, и потому, разбив стекло, не швырнул снаряд, а опустил его сразу же у стены. Прыгнул в сторону и, падая на землю, услышал мощный тупой взрыв. Толстые стены из дикого камня выдержали, но крутая крыша подпрыгнула, разломилась и рухнула вниз.