Но Ганя уже слишком много вынес в этот день и в этот вечер, и к этому последнему неожиданному испытанию был не приготовлен. Толпа расступилась пред ними на две половины, и он остался глаз на глаз с Настасьей Филипповной, в трех шагах от нее расстояния. Она стояла у самого камина и ждала, не спуская с него огненного, пристального взгляда. Ганя, во фраке, со шляпой в руке и с перчатками, стоял пред нею молча и безответно, скрестив руки и смотря на огонь, Безумная улыбка бродила на его бледном как платок лице. Правда, он не мог отвести глаз от огня, от затлевшейся пачки; но, казалось, что-то новое взошло ему в душу; как будто он поклялся выдержать пытку; он не двигался с места; через несколько мгновений всем стало ясно, что он не пойдет за пачкой, не хочет идти.

–  Эй, сгорят, тебя же застыдят, - кричала ему Настасья Филипповна, - ведь после повесишься, я не шучу!

Огонь, вспыхнувший вначале между двумя дотлевавшими головнями, сперва было потух, когда упала на него и придавила его пачка. Но маленькое, синее пламя еще цеплялось снизу за один угол нижней головешки. Наконец тонкий, длинный язычок огня лизнул и пачку, огонь прицепился и побежал вверх по бумаге, по углам, и вдруг вся пачка вспыхнула в камине, и яркое пламя рванулось вверх. Все ахнули.

–  Матушка!
– все еще вопил Лебедев, опять порываясь вперед, но Рогожин оттащил и оттолкнул его снова.

Сам Рогожин весь обратился в один неподвижный взгляд. Он оторваться не мог от Настасьи Филипповны, он упивался, он был на седьмом небе.

–  Вот это так королева!
– повторял он поминутно, обращаясь кругом к кому ни попало: - вот это так по-нашему!
– вскрикивал он, не помня себя.
– Ну кто из вас, мазурики, такую штуку сделает - а?

Князь наблюдал грустно и молча.

–  Я зубами выхвачу за одну только тысячу!
– предложил было Фердыщенко.

–  Зубами-то и я бы сумел!
– проскрежетал кулачный господин, сзади всех, в припадке решительного отчаяния.
– Ч-чоррт возьми! Горит, все сгорит!
– вскричал он, увидев пламя.

–  Горит, горит!
– кричали все в один голос почти все тоже порываясь к камину.

–  Ганя, не ломайся, в последний раз говорю!

–  Полезай!
– заревел Фердыщенко, бросаясь к Гане в решительном исступлении и дергая егоза рукав: - полезай, фанфаронишка! Сгорит! О, пр-р-роклятый!

Ганя с силой оттолкнул Фердыщенка, повернулся и пошел к дверям; но, не сделав и двух шагов, зашатался и грохнулся об пол.

–  Обморок!
– закричали кругом.

–  Матушка, сгорят!
– вопил Лебедев.

–  Даром сгорят!
– ревели со всех сторон.

–  Катя, Паша, воды ему, спирту!
– крикнула Настасья Филипповна, схватила каминные щипцы и выхватила пачку. Вся почти наружная бумага обгорела и тлела, но тотчас же было видно, что внутренность была не тронута. Пачка была обернута в тройной газетный лист, и деньги были целы. Все вздохнули свободнее.

–  Разве только тысченочка какая-нибудь поиспортилась, а остальные все целы, - с умилением выговорил Лебедев.

–  Все его! Вся пачка его! Слышите, господа!
– провозгласила Настасья Филипповна, кладя пачку возле Гани: - а не пошел-таки, выдержал! Значит, самолюбия еще больше, чем жажды денег. Ничего, очнется! А то бы зарезал, пожалуй… вон уж и приходит в себя. Генерал, Иван Петрович, Дарья Алексеевна, Катя, Паша, Рогожин, слышали? Пачка его, Ганина, Я отдаю ему в полную собственность, в вознаграждение… ну, там, чего бы то ни было! Скажите ему. Пусть тут подле него и лежит… Рогожин, марш! Прощай, князь, в первый раз человека видела! Прощайте, Афанасий Иванович, merci!

Вся Рогожинская ватага с шумом, с громом, с криками пронеслась по комнатам к выходу, вслед за Рогожиным и Настасьей Филипповной. В зале девушки подали ей шубу; кухарка Марфа прибежала из кухни. Настасья Филипповна всех их перецеловала.

–  Да неужто, матушка, вы нас совсем покидаете? Да куда же вы пойдете? И еще в день рождения, в такой день!
– спрашивали расплакавшиеся девушки, целуя у ней руки.

–  На улицу пойду, Катя, ты слышала, там мне и место,. а не то в прачки! Довольно с Афанасием Ивановичем! Кланяйтесь ему от меня, а меня не поминайте лихом…

Князь стремглав бросился к подќезду, где все рассаживались на четырех тройках с колокольчиками. Генерал успел догнать его еще на лестнице.

–  Помилуй, князь, опомнись!
– говорил он, хватая его за руку: - брось! Видишь, какая она! Как отец говорю…

Князь поглядел на него, но, не сказав ни слова, вырвался и побежал вниз.

У подќезда, от которого только-что откатили тройки, генерал разглядел, что князь схватил первого извозчика и крикнул ему "в Екатерингоф, вслед за тройками". Затем подкатил генеральский серенький рысачек и увлек генерала домой, с новыми надеждами и расчетами, и с давешним жемчугом, который генерал все-таки не забыл взять с собой. Между расчетами мелькнул ему раза два и соблазнительный образ Настасьи Филипповны; генерал вздохнул: