Иван Трофимович говорил, гладил меня по голове, жалел мою мать, отца и мою будущую жизнь, окончательно разжалобил, потекли слезы, но я уже знал, что ничего больше не скажу и не напишу.

— Ну? — он ждал и от нетерпения скрипел сапогами. У меня в глазах стоял дядя Петя, грустный, печальный и оттого еще больше нескладный.

— Кому нес вино? Ты не бойся, об этом никто не узнает.

— Себе, — выдавил я.

— Ладно, — быстро согласился он. — Садись и так пиши: вино нес себе, чтобы напиться на работе. А я твое объяснение передам в милицию, пускай к твоему делу приобщат. А там посмотрим: еще раз повторится — отправим в колонию, за колючую проволоку. Понял?

— Ну и пускай…

— Вот и пускай! — Он сердито сверкнул железными очками. — Раз тебе нет восемнадцати — в кузню больше не пойдешь! Не положено в горячий цех! На пилораму, лес катать!

В этот момент дверь отворилась, медленно, с долгим скрипом, и в проеме показалась голова дяди Пети. Смотрел он грустно, и чумазый его нос отчего-то клонился набок.

Иван Трофимович шагнул к двери и втянул кузнеца в кабинет:

— Сейчас я вам очную ставку проведу!

— Нечего проводить, — виновато сказал дядя Петя. — Ты, Иван Трофимович, парнишку-то не таскай… Я за вином посылал.

Начальник цеха резко сцепил руки за спиной, задевая меня «бутылками» галифе, прошелся вдоль стены.

— Беги отсюда, — шепнул мне кузнец. — Живей.

За дверью я прислонился к стене, чуя затылком холодное железо окованного окошечка кассы.

— Рудмин? Ты чему пацана учишь? Я тебя спрашиваю?!

Дядя Петя не отвечал.

— Водку жрать? На собак брехать?.. Ну, чему ты еще можешь научить?!

— Ты не ругайся, Иван Трофимыч, — жалостно попросил кузнец. — Чему-нибудь научу… Настроенье было лирическое, вот и послал, не ругайся уж…

— Все, чтобы я в кузне его больше не видел! — отрубил начальник цеха. — Пойдет баланы катать! А ты…

Стараясь не стучать сапогами, я тихо вышел из конторы и побрел в кузницу, за своей сумкой. Света в окнах уже не было и мужиков тоже не было; в полной темноте я стал шарить по верстаку, однако под руки попадали зубила, клещи, лерки, и странно: в выстывшей кузнице инструменты казались теплыми.

Отыскав сумку, я нащупал окованную нами телегу, потрогал ее металлические части, шляпки болтов, крепко сидящих в дереве, и неожиданно позавидовал: кому-то ведь повезет! Кому-то ведь достанется такая крепкая и ладная телега!

На следующий день я уже катал бревна, а вернее, валял дурака на пилораме. Под горой, недалеко от барновановской парилки, лежали пучки натрелеванного леса, который по бревнотаске поднимали на пилораму и распускали на тес и плахи. Я должен был выбирать баланы потолще, подкатывать и цеплять лебедочным тросом на «удавку». Выбрал, подкатил, зацепил — и гуляй целый час, пока бревно не пропустят через пилораму. Работа — не бей лежачего, но тоскливая, потому что все люди наверху, на горе, а ты один внизу, как неприкаянный. После второго же бревна я не выдержал, сел на него и приехал на пилораму, но тут же угодил на глаза Ивану Трофимовичу. Он приказал идти на место, а рамщику сделал выговор, что я катаюсь на бревнах. Сквозь пилорамную завозню я успел заметить дядю Петю с женой; они шли от конторы, и дядя Петя махал рукой, говоря жене что-то короткое и решительное, видимо — шабаш…

Тем временем рамщики начали менять полотна и шприцевать машину, работы вообще не стало, и я принес спрятанные полозья для аэросаней, взял топор и принялся тесать. Топор был большой, сучкорубный и неудобный для столярной работы, однако острый: лезвие со вкусом влипало в сухую, звенящую березу и гнало ровную щепу. Я так увлекся, что не услышал, как сзади кто-то подошел.

— Ты что делаешь? — спросили за спиной сердитым голосом, и я, вздрогнув, обернулся.

На бревнах стоял дядя Петя и криво улыбался.

— Что это ты мастеришь?

— Аэросани…

— Ишь ты! — удивился он. — Что же, летать собираешься?

— Нет, они не летают, — объяснил я, — они только по земле ездят, по снегу…

— Поня-ятно, — засмеялся мой кузнец. — Ну, бери свои полозья, и айда!

— Мне сказали — бревна катать…

— Пойдем-пойдем. — Он взял еще не вытесанный полоз на плечо. — А кто же оси ковать будет? Осей-то мы не сковали еще…

Еще не веря ушам и глазам своим, я схватил второй полоз и поскакал по бревнам за дядей Петей…

И мы начали ковать оси. На первом же «конце» я сначала задохнулся от усердия, а потом выдохся: отяжелели руки, заболело в груди, перед глазами поплыли красные пятна. Я едва шлепал кувалдой по раскаленному, мягко отдающему железу и думал, что настоящая кузнечная работа только сейчас и началась, а я, выходит, слаб и негож для нее, и лучше уж лес катать, чем стоять у наковальни и позориться перед мужиками, и, главное, перед Борей, который поспевал сразу за двумя кузнецами и лишь потел да пыхтел.