– Мы должны ехать! – выдохнул Алсвейг. – Здесь у нас шансов нет. Смотри!

Впереди появились две фигуры в форменных комбинезонах. Они были еще далеко и вряд ли могли толком рассмотреть писателя и журналиста, но быстро приближались. Может статься, преследователи еще искали двоих друзей наверху, но также возможно было, что уже весь служебный корпус осмопорта поднят по тревоге…

– В вагон, скорее! Слава Богу, уже отправление! Раз им не пришло в голову отключить автоматику сейчас, то они не отключат ее до остановки в Абенде… Если, конечно, не решат угробить всех пассажиров.

Гудерлинк подумал, что в мире, где от бомб и вырвавшихся из лабораторий вирусов каждый день гибнут сотни и тысячи, вряд ли кого-то остановит крушение одного-единственного подземного поезда, но промолчал.

Они вошли в вагон, стараясь не суетиться и не привлекать внимания. Двери за ними закрылись, едва не прищемив Гудерлинку рукав куртки. Это был самый дешевый вагон, не разделенный на секции. Гудерлинк, который неплохо зарабатывал своим ремеслом, никогда раньше в таких не ездил. Он не любил чужих взглядов, посторонних людей, то и дело ходящих мимо, прикосновений чужих сумок или одежды. К счастью, этот вагон был почти пуст, только в дальнем его конце сидели немолодые мужчина и женщина, очень похожие друг на друга, – видимо, брат и сестра. Гудерлинк отметил это машинально, и тут же поймал себя на том, что мысли уже сами несутся вскачь, услужливо разворачивая перед ним придуманную историю этих двоих… Проклятая писательская привычка, которая любой живой кусочек реальности готова вывернуть наизнанку и превратить в часть очередного невероятного вымысла!

Приятели добрались до середины вагона и сели спиной к двум другим пассажирам. Писатель заметил, что Алсвейг устроился так, что фигуры брата и сестры отражались в темной, блестящей поверхности табло, которое показывало время прибытия на промежуточные станции. Поезд набирал скорость, боковая вибрация почти исчезла, в движении нарастала стальная целеустремленность. Еще несколько минут – и будет казаться, что ты летишь неизвестно куда в чудовищном снаряде, посланном из ствола гигантского орудия… Алсвейг что-то говорил, и Гудерлинк с усилием вырвался из своих фантазий, чтобы его услышать.

– Возможно, они попытаются перехватить нас в Абенде. Еще с четверть часа поищут на вокзале, убедятся, что нас там нет, и затребуют разрешение применить все способы пеленгации. В крайнем случае, могут просто отметить ушедшие рейсы и поезда и на ближайших станциях пройтись по салонам с детекторами… Найти нас несложно, – Франк прикоснулся ко лбу, где под кожей скрывался микрочип.

– Я все-таки хотел бы знать точно, кто это – "они", – суховато отозвался Гудерлинк. – Желательно без излишней мистики. Разведслужбы? Интеллектуальная полиция? Исламские экстремисты? Сатанинская секта? Противники генетических операций? Почитатели богини Кали?

Алсвейг осторожно выглянул в проход и огляделся.

– Послушай, Томаш, попробуй просто выслушать меня и принять к сведению. Можешь не верить, но поступай так, как я скажу. Не сейчас, так вскоре ты и сам все поймешь. Мы живем в обреченном мире. Бог нас терпит, но и Его терпению приходит конец. На земле уже не осталось никого, кто обладал бы Истиной, которая не была бы искажена человеческой похотью или извращена человеческой гордыней. Никого из живых, понимаешь? Вся надежда – на мертвых, на святые мощи, на то, что Дух Божий, сходя на праведников, изменял не только их внутреннюю, но и физическую природу. Эта догадка подтвердилась. Если внедрить ген Истины живому человеку, этот человек начнет изменяться. Не сразу, но уже через два-три года в нем пробудится чувствительность к благодати, и он начнет накапливать ее наподобие живого аккумулятора. После этого мы сможем трансплантировать ген от него другим людям – тайно или явно, как уж получится. Когда речь идет о спасении душ, такие детали не имеют значения. У нас очень мало времени: чаша Божьего терпения в любой миг может переполниться, и тогда практически все, кто живет сейчас на планете, обречены на адские муки, на вечную смерть… Ты понимаешь?

Гудерлинк поежился, не столько из-за перспективы вечной смерти, сколько из-за того, с какой серьезностью и страстью Алсвейг, обычно такой хладнокровный и разумный Алсвейг, говорил эти безумные и жуткие слова.

– Теперь о наших преследователях. Думаю, тебе не нужно доказывать, что вот это, – Франк снова коснулся лба, – и это, – он показал правую ладонь, – не просто средства слежения за всеми, живущими на Земле, но и средства так называемого "мягкого" насилия. Добавить к этому малоприятному факту могу только вот что. Была целая серия серьезных научных исследований по этому поводу, но их результаты не обнародовались. Потому что обнаружилось, что даже те не слишком совершенные чипы, которые вживлялись нашему с тобой поколению, и даже поколению наших родителей, позволяют управлять людьми на таком тонком уровне, о каком во времена их создания никто не имел ни малейшего понятия. Ты слышишь – никто из создателей тех моделей чипов не знал, что такое вообще возможно. Но они сделали устройства, которые уже были для этого приспособлены.

– Ерунда! Как такое может быть? Кто-то должен был знать. Наверняка среди тех изобретателей затесались один-два гения, просто опередивших свое время!

– "Просто" ничего не случается, Томаш. Все материалы и расчеты сохранились, но ни в одном из них, ни у кого не было и намека на то, о чем мы с тобой говорим. Никто этого не предполагал, пойми.

– Ты хочешь уверить меня, что здесь не обошлось без мистики?

– Я хочу, чтобы ты сам ответил на свой вопрос – как это могло случиться.

– Ну, и кто же, по-твоему, надоумил их сделать именно такие чипы? – раздраженно спросил Гудерлинк. – Черт рогатый?

Алсвейг глубоко вздохнул и спрятал лицо в ладонях. Гудерлинк снова подумал, что никогда раньше, в той жизни, которая осталась в темноте позади, ему не приходилось видеть друга таким усталым и отчаявшимся.

– Пойми, Франк, я материалист! Я верю в человеческий разум, в то, что он зачастую против нашей воли "пробивается" в будущее и дает нам в руки средства, которыми мы нескоро сможем воспользоваться. Мы и сами не осознаем…