В желудке какой-то страшный холодок, тошнота. Руки у меня снова дрожат, и я засовываю их между коленок. Издаю коротенький смешок.

— Я утром перед той пьянкой даже видел местного полицейского — рядом с кабинетом зубного. Думал, это он ходил пломбу ставить или еще что, но, вероятно, Энди пробрался туда и пошуровал.

— Мы сверяем данные судебной экспертизы по трупу в отеле с армейскими архивами, — говорит Макданн, кивая. Он бросает взгляд на часы. — Сегодня утром должны прийти результаты. — Он трясет головой. — А этих-то двоих за что? За что Лингари и доктора Хэлзила?

Я рассказываю инспектору за что; я рассказываю ему о двух других предательствах; об офицере, который послал солдат на смерть, чтобы прикрыть собственную некомпетентность (по крайней мере, Энди так считал, а это-то и было самое главное), рассказываю ему о докторе-заместителе, который не пожелал прийти к пациентке, а когда все-таки пришел, то счел, что боли у нее абсолютно неопасные.

Макданн наконец-то предлагает мне сигарету. О, наслаждение! Я беру, глубоко затягиваюсь, немного кашляю.

— Видимо, — говорю я Макданну, — он теперь перешел на знакомые ему личности, потому что обычные его жертвы стали более осмотрительными. — Я пожимаю плечами. — А может, догадался, что я наведу вас на него или что вы сами обо всем догадаетесь, потому и спешит свести старые счеты, пока есть такая возможность — прежде чем их предупредят об опасности.

Макданн сидит, уставившись в пол, и крутит на столешнице золотую пачку «Би-энд-Эйч». Он трясет головой. Такое впечатление, что он со мной согласен, а головой трясет, поражаясь мере человеческого коварства и ненависти. Кажется, на некий странный манер мне жаль Макданна.

Наступает пауза, во время которой входит молодой констебль с чаем; охранник у дверей получает свою чашку, а мы с Макданном пьем из своих.

— Так что же, инспектор, — говорю я, откидываясь на спинку стула. Черт, я чуть не упиваюсь происходящим, и плевать на это чувство в желудке. — Мы едем или нет?

Макданн облизывает губы, по всему видно — он мучается. Он кивает.

Я спотыкаюсь обо что-то в папоротниках, теряю равновесие, колени у меня подгибаются, и я падаю на спину, развернувшись во время падения. Лежу, хватая ртом воздух, в страхе перед мужчиной, который вот сейчас схватит меня, пока я лежу тут беспомощный; затем я слышу крик.

Я поднимаюсь на ноги.

Смотрю на землю — обо что это я споткнулся; обломанный сук толщиной с руку. Я смотрю на него и мыслями возвращаюсь к тому морозному дню несколько лет назад у реки.

Возьми ветку.

Снова крик.

Возьми ветку.

Я все еще разглядываю сук; мой мозг словно кричит внутри меня, и я не знаю — чем слушаю этот крик, только я не слушаю, мой мозг кричит мне: «Беги! Беги!» — но я этого не слышу, мне что-то мешает, что-то тянет меня назад, назад к Энди, назад к тому схваченному морозом берегу реки. Я слышу, как Энди зовет меня, и все еще вижу, как он тянет ко мне руки, я знаю, вот он сейчас снова ускользнет от меня, и ничего не могу поделать… Но я могу, на этот раз я могу; я могу сделать кое-что — и сделаю.

Я хватаю сук, выдергиваю его из травы и папоротника. Снова бегу, но теперь в обратную сторону, а перед собой обеими руками держу сук. Я слышу приглушенные крики Энди, в какой-то момент мне кажется, что я их потерял, пробежал мимо, но вдруг я вижу их — почти перед собой. Мужчина двигается вверх-вниз на Энди, его задница на фоне папоротниковой зелени кажется большой и белой; рюкзак все еще на нем, вид у него странный, пугающий и комический одновременно. Одна его рука крепко сжимает лицо Энди, голова повернута в другую от меня сторону, рыжие волосы упали на одно ухо. Я бегу к ним, держа сук двумя руками и закидывая его на правое плечо, перепрыгиваю через кустик и, приземляясь рядом с ними, со всей силой опускаю сук. Он с тупым, глухим звуком ударяется о голову мужчины, откидывая ее в сторону, тот крякает и пытается подняться, но потом обмякает. Я стою над ним.

Энди тяжело дышит, хватая ртом воздух; он выбирается из-под мужчины; на заднице у него кровь; он отталкивает мужчину в сторону — тот заваливается на бок, а потом снова падает лицом вниз и стонет.

Энди никак не может отдышаться, он смотрит на меня, натягивает брюки, потом протягивает руку и берет сук. Поднимает его и со всей силы обрушивает мужчине на затылок — раз, другой, третий.

— Энди! — кричу я.

Он поднимает сук еще раз, потом роняет. Его трясет, он обхватывает себя руками, упирает подбородок в грудь и смотрит на человека. Энди бьет дрожь.

Из-под рыжих волос на затылке мужчины течет кровь.

— Энди? — говорю я и протягиваю к нему руку, но он делает шаг в сторону.

— Кажется, он мертв, — шепчет Энди.

Трясущейся рукой я переворачиваю мужчину. Глаза у него полуоткрыты. Кажется, он не дышит. Я беру его запястье, пытаясь нащупать пульс.

— Что теперь делать? — спрашиваю я, отпустив руку мужчины — тот снова падает лицом вниз.

На папоротниках и траве вокруг нас солнечные лучи, пробившиеся сквозь кроны, наверху на деревьях щебечут птицы, и я слышу, как вдалеке за лесом урчат машины на шоссе.