На верхнем этаже вроде бы не так сыро и чуточку теплее, хотя шум ветра и дождя громко слышен здесь сверху и с боков.

В одном конце темного коридора распоркой заклинена пожарная дверь, а за ней видна другая — приоткрытая. За ней гостиная, освещенная догорающими поленьями, уже превратившимися в угли. Пара поленьев сушится у камина, и воздух в комнате пахнет сосной и табачным дымом. В старом ведерке для угля, стоящем рядом с камином, почти полная жестянка керосина.

В углу комнаты в коробке кухонного лифта лежат поленья различной величины, большинство из них все еще сырые. Ты берешь самое большое полено, примерно с человеческую руку, и тихо идешь через комнату к дверям спальни. Входишь в спальню и останавливаешься, прислушиваясь к дождю, ветру и к едва слышному ровному и ритмичному дыханию человека на кровати. Ты держишь полено перед собой и приближаешься к кровати.

Он шевелится в темноте, ты это скорее слышишь, чем видишь. Останавливаешься и замираешь неподвижно. Затем человек на кровати начинает похрапывать.

Дождь стучит в окно. Ты чувствуешь запах виски и стоялого табачного дыма.

Подходишь к краю кровати и поднимаешь полено над головой.

Ты замер с поленом в поднятой руке.

Этот раз все-таки не похож на другие. Перед тобой человек, которого ты знаешь. Но ты не можешь думать об этом, потому что дело в другом; хотя ты и понимаешь, что это имеет значение, ты не можешь допустить, чтобы это имело значение, ты не можешь допустить, чтобы это тебя остановило. Ты со всей силы опускаешь полено. Оно бьет его по голове, но звука удара ты не слышишь, потому что в этот момент издаешь крик, как будто это ты лежишь там на кровати, будто это на тебя напали, тебя убивают. Спящее тело издает ужасный хлюпающий звук. Ты поднимаешь полено еще раз и снова опускаешь его и опять кричишь.

Человек на кровати не двигается, звуки тоже прекратились.

Ты включаешь фонарь. Повсюду кровь; она кажется красной там, где пропитала простыни, а там, где стеклась в спокойные лужицы, — черной. Ты снимаешь фартук и накрываешь им голову и плечи лежащего человека. Затем спускаешься на кухню, чтобы взять газовый баллон от старой плиты.

Дважды пропитанное постельное белье вспыхивает быстро, керосин одолевает кровь. Ты оставляешь газовый баллон на полу в изножье кровати, почти бегом минуешь короткую часть коридора и по пожарной лестнице выходишь в орущую темноту ночи. Быстро спускаешься по железной лестнице на фронтоне здания.

Ты останавливаешься на гребне дороги и оборачиваешься, пламя появляется на краю гостиничной крыши, начинает танцевать в ночи оранжевыми отблесками.

Двумя минутами и двумя милями позже ты, возможно, слышишь взрыв газового баллона, но ты не уверен — ты уже на дороге, идущей по берегу озера, и ветер здесь дует слишком сильно.

Прошло уже три дня, хотя я в этом и не уверен, так как неважно спал, в своих кошмарах я вижу человека, а они думают, что это я, но это не я ведь, правда? Правда. Я начинаю размышлять. На нем маска гориллы, он говорит детским голосом, в руках у него гигантский шприц, а я привязан к сиденью и кричу. Это невыносимо. Они продолжают меня допрашивать, все время задают вопросы, где я был, что делал, зачем это делал, зачем это сделал со всеми ними, где я был, с кем был, кому я пудрю мозги, почему бы мне не признаться, что все это сделал я, а если не я, то кто же тогда все это сделал? Я в Лондоне, я в каталажке в Паддингтон-Грине, [71] чтоб он пропал, за семью долбаными замками, где держат самых заядлых экстремистов; они думают, я так опасен, что отпускать меня на свободу нельзя, и потому держат меня здесь, совсем охерели, аж по Акту о борьбе с терроризмом, так как некоторые из них полагают, что имеют дело с нечестивым союзом ИРА, уэльских националистов и наглых скоттов. Они в тот же день привезли меня сюда из Эдинбурга, погрузили в фургон с сиденьями, но без окон, приковав наручниками к здоровенному флегматичному лондонскому копу, который не сказал мне ни одного слова, да и с двумя другими полицейскими, сидевшими сзади, почти не говорил, просто сидел, уставившись перед собой, а мы ехали вроде всю ночь, остановившись только раз на станции обслуживания на шоссе Ml. Мы провели там какое-то время, пока все уладилось, потом они вернулись, неся несколько банок с разными лимонадами, сэндвичи, сладкие пирожки и пироги со свининой, шоколад; мы все сидели и жевали, потом меня спросили, не хочу ли я в туалет, я ответил, хочу, они открыли дверь, и оказалось, что мы стоим на газоне как раз напротив мужского туалета, двое полицейских охраняли дверь, а несколько человек, по виду водители-дальнобойщики, стояли, наблюдая за мной и дожидаясь очереди; мне нужно было только отлить, но у меня ничего не получалось, хотя здоровяк и не смотрел на меня, но мне было достаточно уже и того, что он стоял рядом, прикованный ко мне наручниками, тогда они проверили кабинки, сняли с меня наручники, но, пока я был внутри, в двери оставили щелку, потом меня повели обратно, и я вижу другие полицейские машины, бог ты мой, рейнджровер и «сенатор», я теперь, в жопу, важная персона, потом я опять в фургоне, и мы едем в Лондон, где начинаются допросы; сейчас они сосредоточились на убийстве сэра Руфуса, так как в лесу рядом со сгоревшим коттеджем нашли карточку, долбаную визитку; не мою, это было бы слишком очевидно, а визитку одного моего знакомого парня из «Джейнз дифенс уикли» с каракулями на обороте:

Они спрашивают, это твой почерк? Конечно мой, это клавиши управления «Деспотом» на тот случай, если мышка начинает дурить, и я так всегда пишу, когда составляю список покупок. Я вроде помню, что записывал эти комбинации клавиш несколько месяцев назад, а потом потерял бумажку, на которой сделал запись. Я смотрю на перепачканную, помятую визитку в прозрачной полиэтиленовой папочке, узнаю собственный почерк и чувствую, как у меня во рту все пересыхает окончательно, и только и могу, что мямлить, почерк вроде бы как мой, но что с того, ведь кто угодно, любой, всякий мог это взять, то есть… но им вроде вполне хватает и сказанного, и допрос продолжается.

А я думаю только об одном: не признавайся, не признавайся, не признавайся. Тут и детективы, и инспекторы, и старшие инспекторы, и начальники, и еще хер знает кто; потом еще технические специалисты, ребята из криминальной полиции и отдела по борьбе с терроризмом и региональные парни — я уже со счету сбился; и все задают вопросы, все, суки, задают одни и те же вопросы, а я всем этим сукам стараюсь давать одни и те же ответы; увидеть инспектора Макданна, который всасывает слюну сквозь сжатые зубы и угощает меня своими «Би энд Эйч», — все равно что встретить старого приятеля, хотя и он тоже достает меня своими вопросами. Когда ребята из отдела борьбы с терроризмом, похоже, потеряли ко мне интерес, немного полегчало, но все остальные тут как тут, а я плохо соображаю, совсем плохо, и не сплю.

Все хреново с самого начала, а дальше — больше, потому что они нашли еще. Они нашли еще двоих, и это пока я сидел здесь, черт бы их драл, пока они меня тут держали, дела шли своим чередом, приходили новые сведения, пока они меня тут допрашивали и пялились на меня, глазам своим не веря, с ужасом и отвращением, а я без устали: Что? Что такое? Этого еще не хватало. Что я там еще натворил? И они рассказали мне про Азула на Джерси, а перед этим, кажется перед этим, показали мне полицейские фотографии всех остальных: Биссет, нанизанный на ограду, распластанный и обмякший — нелепый видок; заляпанный кровью вибратор, которым отоварили отставного судью Джеймисона; обескровленное, бесформенное белое тело Персиммона, привязанного к решетке над лужей собственной крови; потом — ничего там, где должно было быть что-то, потом то, что осталось от сэра Руфуса Картера, почерневшие кости, изогнутые и искореженные, нижняя челюсть на черном черепе отвисла в беззвучном крике, но мяса нет совершенно, то-то будет работы с карточками зубного врача, и все черное — ногти, дерево и кости тоже, но я никак не могу забыть их рты, их беззвучные крики, вяло свисающие или раскрытые до предела челюсти, а потом и того хуже, потому что эти суки крутят мне видео, крутят мне видео, которое, как они считают, я сам и снимал, или я считаю, что они считают, будто я сам снимал, но я-то ничего такого не снимал; они заставляют меня смотреть, и это жуть какая-то; человек в черном или темно-синем, а на нем маска гориллы, и он то и дело вдыхает из своего маленького баллончика, наверно, с гелием, потому что от этого говорит детским голосом, а его собственный становится неузнаваемым; маленький толстячок перед ним привязан к хромированному седалищу, рот заклеен, одна рука привязана к подлокотнику, рубашка закатана, и толстячок вопит во весь голос, но звук едва слышен, потому что ему приходится вопить через нос, а человек в маске гориллы переводит взгляд с камеры на связанного мужичонку и достает огромный шприц, будто в кошмаре, будто в старом фильме, будто в каком-то ужастике, и я чувствую, что сердце у меня вот-вот выпрыгнет из груди, потому что так ведь оно и есть. Это и есть ужастик, настоящий долбаный ужастик, этот психопат снимает собственный фильм ужасов, а ты даже не можешь себя успокоить, сказав, черт, это же все выдумка, а спецэффекты неплохи, и все это не настоящее, потому что все это настоящее, а человек-горилла своим жутким детским голоском объясняет, что у него в этом пузырьке и в этом шприце, и я чувствую, что сейчас блевану, но тут они останавливают видео и дают мне передышку.

Когда она заканчивается, мы переходим к другой сцене, на экране кто-то, вполне возможно, тот же самый толстячок, и он все еще привязан к стулу, но теперь это высокий медицинский стул с колесиками и маленьким откидным столиком впереди, а ремни, которыми он привязан к стулу, развязать проще простого, но его руки лежат безвольно. Сзади у него что-то вроде доски, и полотенце или что-то похожее обмотано вокруг этой доски и головы, чтобы держалась, но глаза, бог ты мой, в глазах ничего нет, и Макданн говорит «растительное состояние», так это у них называется; и тут уж ничего ни добавить ни убавить, все сказано: «растительное состояние».