– Трезвенникам особенно верить нельзя! – заключил Азарий. – Они народ себе на уме.

– А настоящие герои, между прочим, квасили – дай бог! – поддержал Лобан. – Отбирайте пулемет!

На Тимоху навалились всерьез, но заломать его было не так-то просто в ход пошел и пулеметный приклад. Шурке досталось в лоб, и когда он откатился, чуть не своротив железную печку в доте, в драку вступил Лобан. Через минуту бились насмерть и уже все, даже Пашка слез с нар, урча своей раной. Только Азарий сидел в углу и курил.

И тут в пылу междоусобицы кто-то случайно надавил на спуск, автоматная очередь ударила в низкий бетонный свод, взвизгнул и вспылил по стенам рикошет.

Битва вмиг прекратилась, озирались, пучили глаза – к счастью, никого не зацепило, только исчеркало стены.

– Все, шабаш, – сказал Азарий в наступившей тишине. – Завтра пойдем выполнять первое задание, на аэродром.

Десантура расселась по углам, утирали кровь, промокали рукавами ссадины, прилаживали вырванные из одежды лоскутья, с удивлением рассматривали росчерки пуль на бетоне, нюхали стволы автоматов – кто стрелял?..

– Это тебе мент приказал? – поинтересовал Игорь.

– Разговорчики! – прикрикнул Лобан. – Ну и распустились же вы…

– Погоди, скоро строевая подготовка начнется, – пробурчал Шурка.

– Всем все ясно? – спросил Азарий. – Вопросы есть?

– Чего тут неясного? – повесив голову, вздохнул Тимоха. – Опять на зиму без печки. Да и грибок, зараза…

– Выполним задание, я тебя отпущу на три дня, – пообещал Азарий.

– За три дня я никак два ведра не написаю! – развел тот руками. – А еще промазать надо.

– Тогда, брат, только после победы. Поможем всей командой. Еще вопросы?

– У меня вопрос, – подал голос Пашка. – Можешь ты популярно объяснить, на кой ляд нам идти на аэродром? Ты не думаешь, что нас этот мент… отвлекает от настоящего дела?

– Сказано – на аэродром, – встрял Лобан. – Я популярно объяснил? Нет, мужики, что вы в самом деле вечно недовольные? Да если мы выполним задание и накроем всех этих хитромудрых ублюдков, нам же по ордену положено! Ты бы, Азарий, договорился еще, чтоб нам вместе с оружием и форму выдали. Сейчас в десантуре камуфляж классный дают, а? Представляете, являемся мы в село в форме и при орденах, а? Не хило?

– Это когда ты молодой был, побрякушки котировались, – заметил Игорь.

– А сейчас приди на дискотеку с орденом, скажут, вальты поехали, добавил Шурка.

– А бабы – все суки, – мечтательно проговорил Пашка. – Живым останусь никогда не женюсь. Но вертеть женщинами буду, с ума их сводить, обманывать каждый день. С этим ментом с фермы видали какая фельдшерица приезжала? Так вот, я уже с ней договорился. На раз снял. Она мне рану чистит, а я ей ручки целую, ножки… Эх!

Аж вся трепещет!

– Эх, печь бы успеть до морозов сделать! – вздохнул Тимоха. Отвоеваться бы поскорее…

– Поскорее у нас не получится, – с генеральской интонацией сказал Лобан. – Выбьем «драконов» из Карелии – на Финляндию пойдем. А там до Швеции рукой подать. А от Швеции всяко придется идти до Берлина. У нас же все войны то в Берлине, то в Париже заканчиваются. Ты уж терпи, Тимофей.

Когда же на следующий день Поспелов привез оружие и усадил десантуру писать бумаги – заявления с просьбой о контрактной службе в вооруженных силах, автобиографии и собственно, сами контракты, – настроение уже было приподнятым, почти веселым.

Полный разнобой в чувствах и смущение вызвала зарплата, выданная вперед по пять миллионов на брата. Десантура отродясь таких денег в руках не держала, за три космических года отвыкнув от условий земного существования, современных цен и магазинов. Но уже не роптали, по-крестьянски прикидывали, как бы переправить зарплату женам – мало ли, вдруг убьют? – и одновременно опасаясь, как бы жены не растратили большие деньги на всякую ерунду.

Тишина и согласие наступили только в тот момент, когда Поспелов начал выдавать под расписку оружие. Заремба прислал вооружение по штату, положенному для бойцов спецназа – на каждого автомат с подствольным гранатометом, пистолет, нож, на всех – два десятка разовых гранатометов «муха» и пять огнеметов «шмель».

Десантура обвешалась, как новогодние елки, но никто не выражал никаких чувств, напротив, показывали некоторое пренебрежение, покряхтывали от тяжести ящиков с боеприпасами, поругивали новенькие, необмятые ремни, подсумки, матюгались, измазавшись в обильной смазке консервации, – и только поблескивающие от вида оружия глаза иногда выдавали состояниедуха. Глядя на это, Поспелов предугадывал, как каждый из них, оставшись в полном одиночестве, потом осмотрит, обласкает руками каждую деталь автомата, натешит мужское сердце и глаз его видом, ибо нет ничего выше и прекрасней для воина, чем эстетика оружия.