Наконец глава Ковена закончил. Слово взял Этьен.

– Прежние законы, по которым вас вынуждали жить многие века, теперь недействительны. Никто теперь не имеет права убить другого разумного. Мы признаем наличие души у представителей нелюдских рас – убийство нечеловека теперь такое же преступление, как и убийство человека. Мы упраздняем вседозволенность аристократии – теперь любой апостолит будет отвечать за убийство, разбой, насилие наравне с простолюдином. Мы упраздняем и всячески порицаем любое преследование разумных за использование магии, больше того – мы обязуем каждого жителя Атана, обнаружившего у себя магические способности, немедленно прибыть во дворец для зачисления в школу магического мастерства.

На площади вновь воцарилась тишина. Каждый пытался осмыслить и осознать все сказанное. Нелюди теперь будут жить наравне с людьми? Магов и ведьм больше не станут сжигать на кострах? Апостолитов за насилие и убийство накажут так же, как и любого другого? Нет, в это невозможно было поверить…

– Также мы категорически запрещаем любой самосуд. Если кто-то виновен в каком-либо преступлении, он должен быть доставлен в суд.

Этьен еще минут пять перечислял основные постулаты новых законов, над которыми верхушка Тайного ордена корпела в течение нескольких месяцев, и только закончив с этим крайне важным пунктом, перешел к следующему.

Повинуясь его знаку, с задней стенки помоста сорвали ткань. Толпа вздрогнула при виде ровного ряда виселиц. Перед виселицами быстро поставили плаху, на нее положили топор. И на помост начали выводить людей. Грегориан объявлял имя, обвинение, приговор (а приговор был только один – смертная казнь), и человека подводили к виселице или же – если это был бывший инквизитор – к плахе.

Когда возле виселиц оказалось равное их числу количество людей, граф дал знак палачу. Тот деловито одел каждому приговоренному на шеи петли и дернул рычаг, одновременно открывая все десять люков.

– Эй, а не слишком ли мягкое наказание для этих тварей? – крикнул кто-то из толпы. Хранитель вздохнул – он ждал этого вопроса.

Кричавший тем временем поднялся на ноги – вернее, кричавшая. Это оказалась молодая женщина, изможденная и бледная, но в глазах ее горел неукротимый огонек, выдающий ту породу людей, которых невозможно сломать, а на поясе женщины висел меч – пусть не очень умело подвешенный, но он значил, что она сражалась сегодня ночью.

Тем временем из толпы все чаще начали доноситься крики, поддерживающие женщину.

– На костер тварей!

– Колесовать святош!

– На кол посадить!

– Хватит! – Голос Этьена заглушил выкрики и странным образом подействовал на них успокаивающе. – Приговор – смерть. Какая разница, как они умрут?

– Моему мужу была разница! – возразила все та же женщина. – Он бы предпочел, чтобы его тоже повесили – а его четвертовали! Почему вы даете этим тварям легкую смерть, хотя за все свои зверства они заслужили как минимум кол?

– Потому что я не хочу уподобляться им, – ответил граф, в его взгляде на миг отразилась боль. – Они должны умереть – и они умрут. Но я – не они, чтобы наслаждаться чужими мучениями, пусть даже это и мучения моих врагов! – Негромкий вначале, на последней фразе голос его окреп, Этьен вскинул голову, в его глазах сверкало непреклонное решение следовать своему решению до конца.

– Я не собиралась ими наслаждаться! Но пусть уж они на своей шкуре испытали бы, что такое боль! – не сдавалась женщина.

– Сейчас ты хочешь справедливости, – проговорил Хранитель, глядя ей в глаза. – Завтра ты потребуешь мести. Послезавтра ты просто пожелаешь снова увидеть, как корчится в агонии человек, услышать, как он кричит от боли, срывая голосовые связки. И превратишься в такого же зверя, как они. Ты и правда этого хочешь?

– Не превращусь, – упрямо заявила она.

Граф открыл было рот, чтобы ответить, но его остановили.

Мари де Реннит положила ему ладонь на плечо, вынуждая замолчать, и подошла к краю помоста.

– Я была точно так же уверена в своем сыне. Он стал Инквизитором. Сейчас он умрет, – негромко, только для упрямой женщины проговорила она и отвернулась.

Тем временем приговоренных на виселице снова стало много, и палачи взялись за работу.

– Этьен, – негромко позвал Хранителя Грегориан. – Пора.

Граф вздрогнул, но тут же взял себя в руки. И в который уже раз обратился к толпе.

– Я объявил эту войну инквизиторам. Те, кого уже повесили и кого еще повесят, – это люди, замешанные в делах Инквизиции, но не сами святоши. Это те, кто ради своих целей подставлял других, те, кто покупал свои жизни чужими, те, кто пользовался своим положением и издевался над простыми людьми, незащищенными законом. Эти же, – он указал на скованных преступников, стоящих на коленях возле плахи, – эти – инквизиторы, имеющие ранг.

Сегодня вам пришлось убивать. Почти каждый из вас сегодня обагрил свои руки кровью. Мне убивать не пришлось, моя задача состояла в том, чтобы обезвредить магов-инквизиторов. Но я не считаю себя вправе остаться в стороне. Если сегодня мы совершили преступление – мы совершили его вместе!