Здесь, в зале, Каценович сидел как рядовой зритель. Ему доверили только провести предварительное прослушивание участников, чтобы не допустить к конкурсу откровенно слабые песни. Для основного конкурса было сформировано более представительное жюри из приглашенных светил жанра, во главе с неким Уваловым, столичным поэтом, публицистом и общественным деятелем, который возглавлял движение авторской песни по официальной линии. Вот этот поэт-общественник и вел сегодня творческую мастерскую.

Песню приняли очень тепло. Довольный Каценович уже предвкушал, что завтра этот парнишка получит лауреата за своих «мужиков», как он про себя назвал эту песню. А потом будет заключительный концерт внизу, в городе, и песня прозвучит там, с большой сцены центрального Дворца Культуры. Но мэтру песня не понравилась. Увалов начальственно откашлялся, выдержал паузу и изрек:

– Вы, молодой человек, не в ладах с русским языком. Вот вы используете обращение «мужики». Слово «мужик» означает крепкого русского человека, такого крестьянина с окладистой бородой. Или рабочего, тоже настоящего трудящегося человека. А у вас там кто? Уезжающие сапожники, цеховики да крутилы всякие? К тому же, и не русские они вообще… Нет, – высказав еще несколько подобных глупостей, закончил Увалов, – очень слабая песня, я бы даже сказал, ненужная песня.

Оплеванный Мишка молча ушел со сцены. Ждущие своей очереди авторы испуганно притихли. Председатель оргкомитета, просчитав ситуацию, быстро вызвал следующего участника. Песня оказалась совершенно нейтральной, и жюри энергично взялось за обсуждение; было видно, что все стремятся поскорее уничтожить возникшую неловкость.

Каценович дождался конца еще одного выступления – бледная, изможденного вида девица пела стихи Цветаевой под блатной набор аккордов – и под начавшиеся дебаты корифеев незаметно вышел из зала. Возле входа на турбазу он встретил расстроенного Мишку, возле которого стоял Совин и что-то ему втолковывал. Каценович подошел к ним и услышал окончание разговора.

– И вообще, – говорил Совин, – меняешь первую фразу, и выходишь сразу на Гран-при фестиваля.

– Как я ее поменяю? – удивленно спросил Мишка.

– Очень просто. Как там у тебя было, «Вы куда, мужики»? Переделай на «Куда вы, жиды». И все. Увалов первый проголосует «за».

– Перестань, Сова, парень ведь всерьез тебя воспринимает, – вмешался Каценович.

– А я серьезно говорю: если такое дерьмо, как Увалов, придирается к песне, значит, порядок, песня хорошая, и ее надо петь. Ты, Миш, кстати, запиши мне слова. Давай вот прямо сейчас, пока не потерялись в этой суматохе.

Совин не был антисемитом в полном понимании этого слова. Что у Совина действительно было, так это естественное, как он считал, пренебрежение человека чрезвычайно физически крепкого и абсолютно здорового к низкорослой, субтильной породе среднеазиатских евреев.

А вот Каценовича Совин любил. Регулярно встречаясь на фестивалях, и имея примерно одинаковый репертуар, что свидетельствовало о совпадении если не всего мировоззрения, то хотя бы литературно-музыкального вкуса, они прекрасно пели дуэтом. Правда, только для своих: на сцене вдвоем им было нечего делать. Высокий, крепко скроенный Совин и щуплый низенький Каценович – выступая вдвоем, на сцене они выглядели до карикатурности странно. «Ребятки, – заявил им как-то один режиссер, – а вы попробуйте. Вам и делать ничего не надо, просто выйдете на сцену, и будете иметь всеобщее внимание. Правда, об умном петь не советую…»

На этом творческая мастерская для Каценовича закончилась. Было еще много дел: надо было составить список выступающих на конкурсном концерте («…все равно Мишку пропихну», – подумал он), подготовить тексты песен для жюри, и главное, – он еще не со всеми встретился. На чужих фестивалях спокойнее: занимаешься только собой, а здесь приходилось исполнять хозяйские обязанности.

К вечеру все вошло в привычное русло. Был концерт гостей фестиваля. После концерта были и костры, и песни, и общение, и замечательное ощущение, что находишься среди своих. И хотелось, чтобы эти песни и этот вечер продолжались бесконечно, чтобы не надо было возвращаться в душный пыльный город, не отправляться на работу в надоевший техникум, к своим бандитского вида ученикам, которые на дух не переносят математику, как, впрочем, и все остальные предметы.

Далеко за полночь, когда костры потихоньку догорели, и все разошлись, Каценович, наконец, забрался в палатку. Он с трудом уснул, уговорив себя немного отдохнуть перед завтрашним днем. Примерно через час он проснулся и понял, что перевозбужденный организм в ближайшие сутки больше спать не собирается. Он оделся и вылез из палатки. Первое, что он увидел, была узнаваемая даже в темноте фигура Совина. Поговаривали, что Совин, как будто оправдывая свою фамилию, никогда не спит на фестивалях. Под присягой Каценович не рискнул бы это подтвердить, но зато мог точно сказать, что в то ночное время, когда он бодрствовал, сам Совин был всегда рядом.

– А, вот и Каценович выполз, – воскликнул Совин, разглядев в темноте приближающийся силуэт. – Как там, у Пушкина было: «и днем и ночью Каценович все ходит, поц…»! Только вот причем тут «…епи кругом»?

Каценович тут же объяснил:

– Все правильно, я же математик, вокруг меня все время то «е», то «пи». А ты в Пушкина не въезжаешь, куда тебе до Пушкина. И вообще, мне у него нравится другое место, вот это, послушай: «Не спится, няня, где же кружка?».

Так называемая цитата была оценена по достоинству. Одобрительно хмыкнувший Совин достал из кармана своей необъятной пуховки бутылку: