И вновь потекли минуты, но через час стало ясно, что подписывать бумаги невозможно. Несмотря на литр крепчайшего кофе, два порошка алка-зельцер и нашатырный спирт, месье Попов так и не пришел в себя. Приглашенный для скрепления сделки нотариус только крякнул:

– Ну, Зиновий, извини, всегда иду тебе навстречу, не придираюсь, когда паспорт просрочен, но тут! Он же расписаться не сумеет.

– А мы можем провести сделку в машине? – поинтересовался Сережка.

– При чем тут автомобиль? – удивился нотариус, поминутно поправляя съезжающие на нос очки.

– Да жена говорит, что он, когда за руль садится, в себя приходит, – пояснил парень.

Нотариус гневно фыркнул и решительно произнес:

– Действия откладываются. Завтра в девять снова здесь.

– У меня работа, – робко сказала Катя.

– И у нас, – тихо добавили Михалевы.

– Ничего не знаю, – отрезал нотариус.

Разочарованные, мы вышли на улицу и разбежались в разные стороны: Катя в больницу, Сережка на переговоры, Юлечка сдавать зачет, а я искать педагогический институт, где учились Сорокина и Федина.

Нина дала правильный ориентир. Высокую трубу, сложенную из красного кирпича, я заметила сразу, выйдя из метро. А институт и впрямь находился дверь в дверь с кондитерской фабрикой. Над переулком разливался запах ванили, корицы и свежевыпеченной сдобы, но это было единственное приятное впечатление. В остальном же alma mater будущих педагогов выглядела отвратительно. Кособокое, грязное здание, крашенное уже облупившейся светло-коричневой краской. На первом этаже нестерпимо воняло туалетом, а лестницу, наверное, последний раз мыли в честь 850-летия Москвы. По длинным, кишкообразным коридорам бродили неряшливо одетые девушки – тяжелые ботинки на «тракторной» подметке и вытянутые, бесформенные свитера, свисавшие почти до колен. Впрочем, парочка преподавателей, встреченных на пути, выглядела не лучше – безвозрастные тетки с замороченными лицами.

В учебной части сидела девчонка. Увидав меня, она разулыбалась и бойко спросила:

– Ищете кого?

– Да. Ксению Федину.

Девица нахмурила гладкий лобик и пробормотала:

– Это на каком же курсе?

Я развела руками:

– Понятия не имею.

– Не расстраивайтесь, – хихикнула девушка, – найдем.

Компьютера тут не было. Личные дела хранились по старинке в большом желтом шкафу. Минут десять старательная инспекторша лазила по полкам и наконец удовлетворенно вздохнула:

– Вот она, в отчисленных.

– Можно посмотреть?

Девушка с готовностью протянула скоросшиватель, но потом решила проявить бдительность и поинтересовалась:

– А вам зачем? И вообще, вы кто?

Я посмотрела в ее чистое, наивное, не замутненное никакими мыслями личико и резко ответила:

– Майор Романова из уголовного розыска.

– Ой, – взвизгнула девчонка и беспрекословно отдала папку.

Я начала медленно смотреть бумаги. Анкета, которую заполняют при поступлении абитуриенты, лежала первой. Так – Федина Ксения Ивановна…. родители: Федин Иван Николаевич, скончался в 1990 году, мать Федина Раиса Константиновна, директор фабрики, поселок Селихово.

– Очень странно, – невольно вырвалось у меня.

– Что? – робко поинтересовалась девчонка.

– Когда в вашем вузе приемные экзамены?

– С пятнадцатого по двадцать пятое августа.

– А Федину зачислили в конце сентября, как подобное получилось?

Девица вздохнула и пояснила:

– Она не одна такая.

– Почему?

Инспекторша покосилась на соседний пустой стол и, понизив голос, сообщила:

– Знаете, тут не институт, а богадельня.

– Поясните, пожалуйста.

– Да чего уж там, смотрите, экзамены сюда можно сдать тогда, когда во всех приличных местах уже прошли конкурсные испытания.

Многие абитуриенты сначала пробуют свои силы в более приличных местах, а когда получают тройки, бегут сюда. В данный институт берут всех, главное – не получить два балла. Но, честно говоря, сделать подобное трудно, экзаменаторы более чем лояльны, а сдавать следует всего три предмета – литературу, историю и русский. Причем устно, по тестовой системе. То есть получаете листок с вопросами и вариантами ответов. Допустим, кто написал «Евгения Онегина» – Пушкин, Джордано Бруно или Юрий Гагарин? Но даже при такой системе случается недобор студентов. Поэтому ректорат частенько разрешает начать учиться на первом курсе тем, кто пришел в сентябре, октябре, ноябре. Иногда перебегают из других учебных заведений, не осилив там программу. Вот и Ксюша оказалась из таких, принесла бумаги осенью и была принята. Правда, примерно через три месяца она исчезла, просто перестала ходить на занятия и оказалась отчислена.

Больше я ничего не узнала. В данном, с позволения сказать, институте обучали всего два года, и все Ксюшины товарки разлетелись кто куда, получив дипломы. А еще удивляются, отчего у нас такие отвратительные учителя в школах, да как им быть другими, если свои знания они получили в подобном вузе!

Мороз щипал за щеки, пока я неслась к метро. В переходе между «Боровицкой» и «Библиотекой Ленина» я купила блинчик и стакан горячего чая, стало тепло, а мозги, оттаяв, начали соображать. Ну и что я узнала? На первый взгляд ничего нового, кроме того, что Ксения превратила свою мать в директора фабрики и перепутала ее отчество. Врать в анкете можно безнаказанно, никаких справок, подтверждающих место работы родителей предъявлять не надо. Она решила повысить свой социальный статус, вполне понятная слабость. Но меня в анкете заинтересовало не это. Я уже заглядывала один раз в папку с личным делом Фединой, и было это в экономической академии. Перед глазами стояла анкета, заполненная Ксенией. Совершенно наплевать на содержащиеся там сведения, но почерк, почерк был иной. Федина, решившая стать экономистом, писала мелкими, ровными, словно бисеринки, буквами. И, насколько помню, абсолютно грамотно, без орфографических ошибок и помарок. Что и понятно, девочка училась в школе на одни пятерки, а копия аттестата это подтверждала. А вот документы абитуриентки, пришедшей в педагогический, выглядели по-иному. Бумаги она заполняла большими, неровными, узкими и острыми буквами. Более того, сначала написала «заЕвление», а потом переправила первое «е» на «я». Ошибка, невозможная для отличницы.