Расстояние до Принстона около девяноста километров. Учитывая возможную пробку у тоннеля Линкольна, они рассчитывали доехать за три часа. Из Бруклина выехали ранним утром и около одиннадцати уже стояли у входа в аудиторию. Два часа Анна скучала, не понимая абсолютно ничего из того, что Эйнштейн говорил и писал на доске. Ее удивил его сильный немецкий акцент. Временами, услышав его замечания о «красоте физики» и сравнения интегралов и дифференциалов с «партитурой скрипичного концерта», она с интересом поднимала голову. Но только в таких случаях. Все остальное было до смерти скучным.

После лекции Эйнштейна обступили студенты, а Анна и Стэнли вышли в коридор. Стэнли записывал вопросы, которые собирался задать Эйнштейну, а Анна должна была снимать их беседу. Эйнштейн и его ассистент вышли из лекционного зала последними. Было похоже, что они очень спешат. Стэнли бросился к ним, но ассистент преградил ему дорогу.

— Простите, но у профессора нет времени! — сказал он решительно, провожая Эйнштейна к двери.

Когда они проходили мимо Анны, она спросила по-немецки:

— Вы ненавидите немцев?

Эйнштейн остановился как вкопанный. Ассистент опять запричитал:

— Извините, но профессор...

Эйнштейн, не обращая на него внимания, подошел к Анне и, улыбаясь, ответил тоже по-немецки:

— Это слишком громко сказано, фрейлейн. Я всего лишь считаю, что немцы как нация должны понести наказание. Это они избрали Гитлера и они позволили ему реализовать свои планы. Вы немка? Разрешите, я угадаю, откуда вы? Судя по вашему акценту, скорее всего, из Саксонии? — спросил он.

— Да. Я из Дрездена.

Краем глаза она увидела, что к ним приближается Стэнли, и сняла с плеча аппарат.

— Из Дрездена? Там есть замечательная синагога. То есть была. Я посещал ее когда-то. А что же вы делаете здесь, в Принстоне?

— Пытаюсь вас сфотографировать. Но ваш ассистент не позволяет, — ответила она искренне.

— Как?! Майкл, ты действительно не подпускал ко мне эту даму?! — спросил Эйнштейн, обращаясь к своему ассистенту по-английски.

— Не было такого! — воскликнул тот возмущенно.

— Вы думаете, здесь достаточно светло? — спросил Эйнштейн, снова переходя на немецкий.

— Думаю, что нет.

— А где будет лучше?

— Вон там, у портрета ректора, — ответила Анна. — Вы не могли бы туда подойти?

— Нет. Я не люблю фотографироваться на фоне профессоров, которых изображают на картинах. Может, лучше вон у того растения в углу?

— Отлично.

Эйнштейн подошел к горшку с развесистым фикусом, поправил галстук и принял позу. Но Анне не нужен был фикус! Она хотела сфотографировать лицо Эйнштейна крупным планом. Только это! Она легла на пол. Эйнштейн разразился смехом. Искренним.

— Для кого вы так стараетесь? — спросил он весело, когда она закончила фотографировать.

— Для «Нью-Йорк таймс», сэр...

— Тогда передайте от меня привет Артуру. Непременно, — сказал Эйнштейн, направляясь к двери.

— Вы знаете Артура?! — воскликнула она изумленно.

— Да. Мы, евреи, все здесь знаем друг друга, — ответил он и вышел.

Стэнли стоял, опустив руки, и вначале не мог вымолвить ни слова, а потом спросил:

— Вы, немцы, все друг с другом знакомы?

— Нет. Не все. Кроме того, он уж точно не немец.

После полудня Стэнли устроил для нее ностальгическую экскурсию по Принстону. Она слушала его воспоминания. «Здесь, в этом здании... а в том здании...». Давно она не видела его в таком приподнятом настроении.

В восемь вечера он высадил ее на Таймс-сквер и поехал домой.

Анна сразу отнесла пленку в лабораторию. От голода у нее урчало в животе, но она ждала, когда позвонит Макс и скажет: «Материал готов, забирай».

Раздался звонок телефона, но это не был Макс.

— Анна, включи радио! Немедленно! — услышала она крик Стэнли.

— Какую станцию?

— Любую! Немедленно!

Она нажала на кнопку радиоприемника, стоявшего на столе Стэнли. Раздался голос президента Трумэна.