Говоривший сидел в своем кресле. Оттуда виднелась эта царственная голова с бескровным лицом, с властным взором, под влиянием которого посетители забывали о его обезображенном теле. Из-под белых бровей смотрели на Бен-Гура упорно, но не гневно большие черные глаза. Прошло мгновение, и говоривший скрестил руки на груди. Это телодвижение вместе с приветствием не осталось непонятым.

– Симонид, – отвечал Бен-Гур, сильно взволнованный, – священный мир, предлагаемый тобой, принят. Я возвращаю его тебе, как сын отцу. Пусть установится между нами полное понимание.

Так деликатно старался он отклонить от себя покорность купца и на месте отношений господина и слуги установить другие, более высокие и святые.

Симонид опустил руки и, обращаясь к Эсфири, произнес:

– Дочь, предложи господину сиденье.

Она поспешно принесла скамью, остановилась и покраснела, смотря то на Бен-Гура, то на Симонида, и от Симонида обратно переводя взор на Бен-Гура. Они же выжидали, и тот и другой отклоняя от себя главенствующее положение. Когда молчание стало затруднительным, Бен-Гур сделал несколько шагов и принял от нее сиденье. Подойдя к креслу, он поместил его у ног купца.

– Я сяду здесь, – сказал он.

Его глаза встретились с ее глазами только на одно мгновенье, но оба они от этого взгляда почувствовали себя лучше. Он прочел в ее взоре благодарность, она в его – великодушие и скромность.

Наклонив голову, Симонид выразил свое согласие.

– Эсфирь, дитя мое, принеси мне документы, – сказал он со вздохом облегчения.

Она подошла к одной из стенных филенок, открыла ее и, вынув оттуда сверток папирусов, принесла и подала его отцу.

– Ты хорошо сказал, сын Гура, – начал Симонид, разворачивая исписанный папирус. – В предупреждение требования, которое должно быть предъявлено тобой, хотя бы ты и отвергал это, вот мой отчет; он заключает в себе все, что нам необходимо для надлежащего понимания нашей ситуации. Для этого, казалось бы, требуются только две вещи: первое – определение имущества, второе – определение наших отношений. Отчет уяснит и то и другое. Не угодно ли тебе прочесть его сейчас?

Бен-Гур взял документы, но при этом взглянул на Ильдерима.

– Ничего, – сказал Симонид, – шейх не помешает читать. – Отчет, как ты увидишь, по своей сущности требует свидетеля. В конце его, на том месте, где обыкновенно подписываются, ты найдешь подпись "Ильдерим, шейх". Ему известно все. Он друг тебе. Кем он был для меня, тем он будет и для тебя.

Симонид взглянул на араба и приветливо кивнул ему. Последний с важностью возвратил поклон, добавив: "Ты сказал верно".

Бен-Гур ответил:

– Я уже знаю цену его дружбы, но мне еще предстоит доказать, что я достоин ее.

И тотчас же он заметил:

– Когда-нибудь после, о Симонид, я внимательно прочту эти документы. Теперь же возьми их, и если ты не чувствуешь себя слишком утомленным, познакомь меня с их содержанием.

Симонид взял сверток обратно.

– Эсфирь, поди сюда, встань рядом со мной и держи документы, чтобы мне не смешаться.

Она заняла место у его кресла, правой рукой слегка обняв отца, так что казалось, будто отчет отдавался ими обоими.

– Этот, – заговорил Симонид, разворачивая первый лист, – показывает то количество денег, которое осталось в моих руках после смерти твоего отца, – сумму, спасенную от римлян. Имущества не было спасено никакого, одни только деньги, да и те избежали рук разбойников благодаря нашему еврейскому обычаю хранить их в векселях. Спасенная сумма, после того как я реализовал ее, собрав по мелочам из Рима, Александрии, Дамаска, Карфагена и других торговых местностей, составила сто двадцать талантов иудейской монетой.

Он передал лист Эсфири и взял следующий.

– Эту сумму, сто двадцать талантов, я внес в свой дебет. Познакомься теперь с моим кредитом. Я употребляю это слово, как ты увидишь, по отношению к прибыли, вырученной мной от употребления этих денег.

Затем из отдельных документов он прочел итоги, которые, если отбросить подробности, составят следующее:

– Теперь к этим пятистам пятидесяти трем талантам, вырученным мной, прибавь первоначальный капитал, оставшийся у меня от твоего отца, и у тебя получится шестьсот семьдесят три таланта, – таким образом ты, сын Гура, оказываешься богатейшим человеком на свете.

Он взял от Эсфири папирус и, удержав один из его листов, остальные свернул и передал Бен-Гуру. Гордость, проглядывавшая в нем при этом, не была оскорбительна: причиной ее могло быть сознание честно выполненного долга. Он мог гордиться Бен-Гуром, вовсе не думая о себе.