Эсфирь, победив смущение, велела служанке принести египтянке сиденье.

– Нет, – холодно сказала Ира, – я сейчас уйду.

Обе женщины глядели друг на друга. Мы знаем уже, что Эсфирь была прелестной женщиной, счастливой матерью, довольной женой. С другой стороны, было ясно с первого взгляда, что судьба не так милостиво отнеслась к ее сопернице. Высокая фигура сохранила, правда, часть своей прежней грации, но дурная жизнь наложила печать на лицо Иры: оно огрубело, большие глаза были красны и под нижними веками залегли морщины, на щеках не играл румянец. Все лицо имело циничное, жесткое выражение, а общая небрежность подчеркивала преждевременную старость. Одета она была худо и неряшливо, дорожная грязь облепила ее сандалии. Она первая прервала молчание.

– Это твои дети? – спросила она.

Эсфирь взглянула на них и улыбнулась.

– Да. Не хочешь ли поговорить с ними?

– Нет. Я боюсь испугать их, – сказала Ира, приближаясь к Эсфири, но видя, что та отступает, заметила, – не бойся. Передай от меня своему мужу, что враг его умер, что я убила его за то горе, которое он мне причинил.

– Его врага?

– Да, Мессалу. Еще скажи ему, что за все зло, что я старалась причинить ему, я была так наказана, что даже он пожалел бы меня.

Слезы навернулись на глаза Эсфири, и она собиралась заговорить.

– Нет, – прервала ее Ира, – мне не нужно ни сожалений, ни слез. Скажи ему, наконец, что я поняла, что быть римлянином – значит быть зверем. Прощай.

Она повернулась к выходу. Эсфирь следовала за ней.

– Постой, повидайся с мужем. Он ничего не имеет против тебя. Он постоянно вспоминает о тебе. Мы будем твоими друзьями. Мы – христиане.

Ира была непоколебима:

– Нет. Я то, чем сама хотела быть. Но скоро всему будет конец.

– Но... – Эсфирь колебалась, – но не можем ли мы исполнить какое-нибудь твое желание? Нет ли чего-нибудь...

Лицо египтянки смягчилось, нечто похожее на улыбку появилось на ее губах. Она взглянула на играющих на полу детей.

– Мне бы хотелось... – сказала она.

Эсфирь уловила ее взгляд и поспешно прибавила:

– Считай их как бы своими.

Ира подошла к ним, опустилась на львиную шкуру и поцеловала обоих. Медленно поднимаясь, она еще раз взглянула на них и затем вышла, не простившись.

Она так поспешно сделала это, что у Эсфири не было времени принять какое бы то ни было решение.

Когда Бен-Гур узнал об этом посещении, он убедился в давнишнем своем предположении, что в день распятия Ира ушла от отца к Мессале. Тем не менее он немедленно отправился отыскивать ее, но тщетно. Голубой залив, несмотря на свой ясный, улыбающийся вид, имеет свои мрачные тайны. Умей он говорить, он рассказал бы нам о египтянке. 

Симонид дожил до глубокой старости. На десятом году царствования Нерона он бросил дела в торговых домах Антиохии. Он до конца сохранил ясный ум, доброе сердце и был замечательно удачлив.

Однажды вечером, в вышеупомянутом году, он сидел в кресле на террасе своего торгового дома. Бен-Гур, Эсфирь и трое их детей были с ним. Последний его корабль покачивался на реке, стоя на якоре, остальные все были проданы. За все время со дня распятия только одно горе испытали они: то была смерть матери Бен-Гура, но и эта утрата была бы страшнее для них, если бы они не были христианами.

Корабль этот прибыл только накануне, принеся весть о преследованиях христиан, предпринятых Нероном в Риме, и они, сидя на террасе, обсуждали это известие.

Маллух, остававшийся на службе, вошел и подал Бен-Гуру пакет.

– Кто привез его? – спросил Бен-Гур, прочтя его.

– Араб.

– А где он?

– Он тотчас же удалился.

– Слушайте, – сказал Иуда присутствующим и прочел следующее:

Затем Бен-Гур развернул кусок папируса, пожелтевший, как увядший лист шелковицы. Требовалось крайне осторожно обращаться с ним. Он прочел: