Вооруженная когорта набралась мужества и окружила Его, а когда Бен-Гур оглянулся на учеников, их уже не было – не остался ни один из них. Через их головы Бен-Гуру удалось мельком увидеть пленника. Никто никогда еще не казался ему таким одиноким, таким покинутым! "Однако, – думал он, – человек этот может защитить себя, Он может рассеять своих врагов, но Он не хочет этого. Что это за чаша, которую дал Ему испить Отец? И кто этот Отец, которому Он так повинуется? Все – тайны и тайны, и не одна она, их несколько!"

В эту минуту толпа устремилась обратно в город. На Бен-Гура напала тоска, он был недоволен собой. Увидев факелы посреди толпы, он догадался, что там находится назареянин. Он решил увидеть Его еще раз и задать Ему свой вопрос.

Скинув свою длинную верхнюю одежду и головной платок и перебросив их через ограду сада, он устремился за толпой. Наконец он приблизился к человеку, державшему конец веревки, которой был связан узник.

Назареянин шел медленно, с опущенной головой, со связанными назад руками. Волосы густыми прядями падали на Его лицо, и Он согнулся более обыкновенного. Казалось, Он никого и ничего не замечал. Впереди, в нескольких шагах от Него, шли первосвященник и старейшины, беседуя между собой и по временам оборачиваясь назад. Наконец, когда они подошли к мосту, Бен-Гур вырвал веревку из рук слуги и пошел за Иисусом.

– Учитель, учитель! – сказал он торопливо. – Слышишь ли Ты, учитель? Одно слово, одно только слово скажи мне...

Человек, у которого он взял веревку, потребовал ее обратно.

– Скажи мне, – продолжал Бен-Гур, – по своему желанию идешь с ними?

Толпа приблизилась к ним.

– Учитель, – торопливо говорил Бен-Гур прерывающимся голосом, – я Твой друг, я люблю Тебя. Скажи мне, прошу тебя, примешь ли Ты помощь, если я приведу ее?

Назареянин ни взглядом, ни малейшим движением не подал вида, что слышит. И однако же, как страдания без слов понимаются людьми, сочувствующими нам, так и теперь что-то нашептывало Бен-Гуру: "Оставь Его одного, Он покинут друзьями, мир отрекся от Него. Страдая духом, Он распростился с людьми и без смущения идет, не ведая куда. Оставь Его". Бен-Гур принужден был сделать это поневоле. Десятки рук протянулись к нему, и со всех сторон раздались голоса: "Это один из них! Держи его! Бей его! Смерть ему!"

Под влиянием страсти, вернувшей ему прежнюю силу, он выпрямился, вытянул руки и начал действовать ими направо и налево, так что ему удалось прорваться сквозь тесно сомкнувшийся около него круг. Платье его было разорвано и сорвано с него, и он бежал по дороге нагой. Наконец ущелье дружески скрыло его в своей темноте целым и невредимым.

Взяв за оградой свой платок и платье, он отправился в город, а оттуда отправился к своим палаткам.

Дорогой он дал себе обещание повидать Иисуса завтра же, но он не знал, что человека этого, покинутого даже друзьями, поведут прямо к дому Анны, чтобы осудить в ту же ночь.

На сердце Бен-Гура было так тяжело, что он не мог заснуть.

Теперь он ясно видел, что восстановление иудейского царства было всего лишь мечтой. Конечно, тяжело, когда один за другим рушатся наши воздушные замки, но если это случается через какие-то промежутки времени, мы все же успеваем оправиться от ударов, и впечатление, полученное от них, исчезает, но если рушится все разом, как при кораблекрушении или землетрясении, то нужно быть человеком недюжинной силы, чтобы сохранить спокойствие. Бен-Гур не был из числа этих сильных людей. Когда он заглядывал в будущее, ему начинала рисоваться безмятежно-счастливая жизнь во дворце с Эсфирью, хозяйкой этого дворца. Снова и снова в долгие ночные часы ему мерещилась вилла в Мизенуме с маленькой женщиной, бродящей по саду или сидящей в атриуме. Наверху – неаполитанское небо, а внизу, под ногами, – земля, озаренная солнцем, и синяя бухта залива.

Словом, он переживал нравственный кризис. Исцеление принесут завтрашний день и назареянин.

На следующее утро двое верховых прискакали во весь опор к палатке Бен-Гура и, спешившись, потребовали с ним свидания. Он еще не встал, но отдал приказание принять их.

– Мир вам, братья! – сказал он, так как это были преданные ему галилейские воины. – Прошу садиться.

– Нет, – грубо возразил старший, – сидеть спокойно – значить допустить смерть Иисуса. Вставай, сын Иудеи, и иди с нами. Приговор уже вынесен. Даже дерево для креста уже на Голгофе.

Бен-Гур посмотрел на него изумленно. "Для креста?" – вот все, что он мог выговорить в эту минуту.

– Они схватили Его прошлой ночью и осудили, – продолжал галилеянин. – А на рассвете отвели Его к Пилату. Римлянин дважды отрицал Его виновность и дважды отказывался выдать Его. Наконец, он умыл руки, говоря: "Неповинен я в крови Праведника сего, смотрите вы". А они отвечали...

– Кто отвечал?

– Они – первосвященники и народ: "Кровь Его на нас и на детях наших".

– Святой праотец Авраам! – вскричал Бен-Гур. – Римлянин отнесся к еврею добрее, чем Его соплеменники. И если... если Он действительно Сын Божий, что смоет кровь Его с нас и наших детей? Этого нельзя допустить. Настало время для борьбы.

Лицо его выражало решимость.

– Лошадей, живо! – сказал он арабу, явившемуся на зов. – Скажи Амре, чтобы она подала мне чистое платье, и принеси мой меч. Пора умереть за Израиль, друзья! Подождите, я сейчас приду.

Он съел корку хлеба, выпил вина и вскоре уехал.

– Куда же ты отправляешься? – спросил галилеянин.

– Собирать легионы.

– Господин, – с горечью сказал воин, – только я и друг мой остались верны тебе, остальные присоединились к первосвященникам.

– Зачем? – спросил Бен-Гур, натянув поводья.