Такие заявления приветствовались во времена коммунистического режима, однако, перейдя в стан людей, называющих себя демократами, он ничуть не изменил своих убеждений.

— Немцы со своей прагматичностью сеют семена еще одной революции в Европе, — открыто говорил он, невзирая на присутствующих. — То, что они считают цивилизацией, на самом деле таковой быть не может по той причине, что наблюдается прогрессирующее, болезненное угасание разума. И это явление становится общеевропейским. Нация, обеспеченная самыми современными законами, но утратившая способность рождать поэтов и поэзию, не может называться цивилизованной.

Американцам от Козенца доставалось еще крепче.

— Страна охвачена параноидальными идеями превосходства, — объяснял он, пожимая плечами, мол, что тут говорить. — К сожалению, с распадом СССР этот процесс углубляется. Освобождение от монопольной зависимости — это еще не свобода личности. Я не знаю более заидеологизированного общества. В северо-американских штатах не контролируется государством единственная сторона жизни — вес тела. Право на жирность! Вы посмотрите на их женщин! — при этом он откровенно показывал на американок, если они присутствовали.

Президенты стеснялись брать его в зарубежные поездки, но терпели и не отпускали от себя по одной причине — Козенец озвучивал то, что они думали, но сказать не могли, поскольку исполняли роли демократов. По оценкам прессы, он состоял при нынешней власти своеобразным юродивым, выкликающим правду в царские и любые другие глаза, слыл эдаким заступником оскорбленных, униженных и обобранных. Но газетчики его недооценивали: Козенец был символом преемственности власти, скипетром и державой, без которых писать указы и управлять государством можно, однако сидеть на троне нельзя.

Все его предсказания, а проще говоря, очень точный аналитический расчет, всегда сбывался; если его посылали в третьи страны специальным представителем, то он с блеском решал сложнейшие проблемы международных отношений, и казалось, быть ему при властелинах до конца своих дней. Но несколько месяцев назад президент снарядил корабль, взял свою команду, толпу журналистов и поплыл по Волге. Сначала он выбросил за борт своего пресс-атташе — будто бы сказал, что тот похож на чертика из табакерки (а он и в самом деле походил!), и пока матросы вылавливали несчастного из воды, разгневанный самодержец неожиданно увидел Козенца, и, говорят, поднял перст указующий.

— И тебя я сброшу с парохода современности!

По рассказам очевидцев, Козенец приблизился к нему и сказал некую фразу, которую потом толковали в самых разных интерпретациях, но смысл был примерно такой:

— Папа, — будто бы сказал он. — А тебе пора в Горки. И о втором сроке не мечтай.

Козенца не сбросили с корабля, а ночью высадили на первой же пристани, но утром президент будто бы пожалел о случившемся и целый день ходил хмурым и никого видеть не мог.

Испорченные отношения с первым лицом ничуть не повлияли на отношения со вторым. Козенец отлично служил переводчиком премьеру, который всюду таскал его за собой: обладая поразительным косноязычием, премьер не умел доходчиво истолковать свою мысль, но никто не догадывался, что обратный процесс точно такой же — надо было еще и правильно воспринимать чужую речь.

Мавр не был знаком с Козенцом, однако полученный от Бизина прямой личный телефон, по которому звонили только близкие, оставлял надежду быть выслушанным: говорят, независимо от опалы, его продолжали доставать все, начиная от губернаторов.

Трубку долго не брали. Потом как-то неожиданно послышался чуть сдавленный голос — Козенец что-то жевал.

— Я располагаю полной информацией по проблеме ценных бумаг Веймарской республики, — сразу же заявил Мавр. — Насколько мне известно, ты интересовался этой темой и обсуждал ее с премьером.

Он понял, о чем начинается разговор, перестал жевать.

— Войтенко, это ты?

— Нет, у меня другая фамилия и мы незнакомы.

Телефон на самом деле оказался надежным — не послал и не бросил трубку.

— Добро, что от меня требуется?

— Встретиться и обсудить.

— Обсуждать я готов, но о каком пакете идет речь?

— Это пакет Третьего рейха.

Небольшая пауза могла означать, что Козенцу стало интересно.

— Где сбежимся? — спросил он просто.

— Ровно через два часа буду стоять на Кропоткинской у постамента памятника. Увижу — подойду сам.

— Годится!

Мавр открыл шкаф, потянулся за генеральским мундиром — Козенец по-мальчишески любил военных, у Брежнева выпросил звание полковника, ни одного дня не прослужив в армии, и было бы к месту явиться на встречу при всех регалиях, однако представил, как будет стоять возле памятника, да еще рядом с метро, где постоянный поток пассажиров, — форма засвечена, наверняка у всех ментов по Москве ориентировки… Он достал старомодный двубортный костюм и прежде чем надеть, перецепил с мундира Звезду Героя и ордена Ленина.