— Мы еще не знаем наверняка, — я повернулся к нему. — Но точно знаем: что-то грядет.

— И каковы доказательства? Очевидно, недостаточно конкретные, чтобы убедить шерифа? Угрожающие телефонные звонки, что-то в этом роде?

— Телефон не работает, — ответил я, — так что никаких угрожающих звонков больше не будет.

— Ты уклоняешься от ответа? — спросил брат Квентин.

— Да, сэр, уклоняюсь.

— Получается у тебя ужасно.

— Я стараюсь как могу, сэр.

— Нам нужно знать имя нашего врага, — настаивал брат Квентин.

— Мы знаем, — ответил за меня брат Альфонс. — Имя его — легион.

— Я говорю не про нашего абсолютного врага, — покачал головой брат Квентин. — Одд, мы не собираемся выступить против Сатаны с бейсбольными битами?

— Если это Сатана, запаха серы я не учуял.

— Ты опять уклоняешься от ответа.

— Да, сэр.

— А с чего тебе уклоняться от ответа на вопрос, Сатана это или нет? — спросил с третьего ряда брат Августин. — Мы все знаем: если это не сам Сатана, то какие-нибудь антирелигиозные фанатики или им подобные, не так ли?

— Воинствующие атеисты, — поддакнули с последнего ряда.

— Исламофашисты, — высказал кто-то из монахов свое компетентное мнение. — Президент Ирана сказал: «Мир станет чище, когда никто не будет праздновать субботу. После того как эти умрут, мы уничтожим и воскресную толпу».

Заговорил брат Костяшки, не отрывая глаз от дороги:

— Не нужно строить догадки. Мы доберемся до школы, и аббат Бернар расставит все на свои места.

В удивлении я указал на первый вездеход:

— Аббат там?

Брат Костяшки пожал плечами.

— Он настоял, сынок. Может, весом он не больше мокрого кота, но для команды он — плюс. Нет в мире ничего такого, что могло бы испугать аббата.

Со второго ряда брат Квентин положил руку мне на плечо, возвращаясь к наиболее интересующему его вопросу с настойчивостью опытного копа, поднаторевшего в расследованиях.

— Я лишь хочу сказать, Одд, что мы должны знать имя нашего врага. Мы не отряд подготовленных бойцов. И если дело дойдет до схватки, а мы не будем знать, от кого защищаться, то можем так разнервничаться, что начнем молотить бейсбольными битами друг друга.

— Не стоит недооценивать нас, брат Квентин, — мягко упрекнул его Августин.

— Может, аббат благословит бейсбольные биты, — предположил брат Кевин с третьего ряда.

— Я сомневаюсь, чтобы аббат нашел пристойным благословлять бейсбольную биту даже для того, чтобы гарантировать победную круговую пробежку, — возразил брат Руперт, — не говоря уж о том, чтобы превратить биту в более эффективное оружие для разбивания чьих-то голов.

— Я очень надеюсь, что нам не придется никому разбивать головы, — сказал брат Кевин. — Меня начинает мутить от одной только мысли об этом.

— Не замахивайся высоко, — посоветовал брат Костяшки, — и бей по коленям. Человек со сломанными коленями уже никому не угрожает, и травма эта не смертельная. Со временем колени срастаются. В большинстве случаев.

— Перед нами серьезная моральная дилемма, — гнул свое брат Кевин. — Разумеется, мы должны защитить детей, но ломать колени — не христианское дело.

— Христос, — напомнил ему брат Августин, — вышиб менял из храма.

— Все так, но в Писании я нигде не прочитал, что при этом наш Господин сломал им колени.

— Может, нам всем действительно предстоит умереть, — предположил брат Альфонс.

— Тебя встревожило нечто большее, чем угрожающий телефонный звонок, — брат Квентин говорил, не убирая руки с моего плеча. — Может… ты нашел брата Тимоти? Ты нашел, Одд? Мертвым или живым?

В этот момент я не собирался рассказывать, что нашел его мертвым и живым, что он внезапно трансформировался из Тима в нечто такое, что Тимом никогда не было.

— Нет, сэр, ни мертвым и ни живым.

Глаза Квентина превратились в щелочки.

— Ты опять уклоняешься от ответа.

— Как вы можете это знать, сэр?

— Ты мне подсказываешь.

— Я?

— Всякий раз, когда ты уклоняешься от ответа, у тебя начинает чуть-чуть подергиваться левый глаз. И вот это подергивание выдает твое намерение уклониться от ответа.

Отворачиваясь от брата Квентина, чтобы он более не видел моего подергивающегося левого глаза, я заметил Бу, радостно бегущего в снегу вниз по склону.

За псом следовал Элвис, радующийся, как ребенок, не оставляя после себя следов, вскинув руки над головой.