Кое-кто из детей в восемнадцать лет или старше покидали монастырь Святого Варфоломея, с собаками-поводырями или опекунами, начинали относительно самостоятельную жизнь. Но, поскольку многие из этих детей страдали очень серьезными как физическими, так и умственными недостатками, монастырь становился их домом на всю жизнь.

Но взрослых пациентов в монастыре немного. Большинство детей страдали врожденными недостатками, полученными в чреве матери, или, как Юстина, подвергались насилию в раннем возрасте. Они такие хрупкие. Двадцать лет для них обычно недостижимый возраст.

Вы можете подумать, что смотреть на то, как пытаются они чего-то добиться, слишком мучительно, разрывает сердце, зная, что зачастую им предстоит умереть совсем юными. Но сердца здесь не разбиваются. Их маленькие победы доставляют им такое же удовольствие, как вам может доставить выигрыш в марафонском забеге. Они радуются, они удивляются, и они надеются. Их души не скованы цепями. За те месяцы, что я провел с этими детьми, я ни разу не слышал, чтобы какой-нибудь ребенок на что-то пожаловался.

По мере развития медицины в такие заведения, как монастырь Святого Варфоломея, попадает все меньше детей с церебральным параличом, токсо-плазмозом, хорошо изученными хромосомными аномалиями. Их места в наши дни занимают дети, чьи мамаши на период беременности не пожелали отказываться от кокаина, экстези или галлюциногенов и девять месяцев играли в кости с дьяволом. Других детей жестоко избивали (проломленные черепа, повреждения мозга) их пьяные отцы или одурманенные наркотиками бойфренды матерей.

В эти дни ад, должно быть, переживает строительный бум. Очень уж много требуется новых камер и глубоких, без единого огонька, колодцев.

Кто-то может обвинить меня в том, что я сужу других. Все так. И я этим горжусь. Если вы калечите жизнь ребенку, я вас жалеть не буду.

Есть доктора, которые предлагают убивать таких детей при рождении с помощью инъекции яда или которые позже позволяют им умереть, отказывая в лечении, предоставляя простым болезням возможность стать смертельными.

Еще больше камер. Еще больше глубоких, без единого огонька, колодцев.

Может, мой недостаток сострадания к мучителям детей (и другие мои ошибки) приведет к тому, что я не увижу Сторми на Той стороне, что огонь, с которым я сталкиваюсь, поглотит меня, а не очистит. Но если я и окажусь в такой темноте, что отсутствие кабельного телевидения покажется наименьшим из неудобств, я не стану помогать вам, если вы ударили ребенка. Я буду знать, что с вами делать, и буду проделывать это целую вечность.

В то снежное утро в комнате отдыха, пусть через какие-то часы она и могла превратиться в ад, дети смеялись, играли, разговаривали.

За пианино в углу сидел десятилетний Уолтер. Его мать во время беременности принимала и крэк, и мет, и кокаин, и еще бог знает что. Он не мог говорить и редко встречался с кем-то взглядом. Не мог научиться одеваться самостоятельно. Но один раз услышав мелодию, играл ее без единой фальшивой ноты, страстно и выразительно. И хотя он потерял все остальное, этот талант у него остался.

Играл он изумительно, растворившись в музыке. Думаю, Моцарта. Я слишком невежествен, чтобы знать это наверняка.

Под музыку Уолтера, пока дети играли и смеялись, в комнату вошли бодэчи. Уже не три, которых я видел прошлой ночью. Семь.

Сестра Анжела, мать-настоятельница, руководила монастырем и школой из маленького кабинета, примыкающего к лазарету. Места хватало на письменный стол, два стула для гостей и шкаф для хранения документации.

На стене за ее спиной висело распятие, на других стенах — три постера: Джордж Вашингтон, Харпер Ли, [15] автор «Убить пересмешника», и Фланнери О'Коннор, [16] написавшая «Хорошего человека трудно найти» и много других рассказов.

Она восхищается этими людьми по многим причинам, но особенно за одну общую черту, которую все трое разделяют. Она не говорит, что же у них такого общего. Хочет, чтобы вы поразмышляли над этой загадкой и пришли к собственному выводу.