Шрифт:
– А как же не ужасный. Все время пьянствует и шатается кругом. Говорят, пастор его выгнал.
– Ничего, возьмет обратно.
– Не возьмет.
– Возьмет.
В это время из лавки вышел батрак, уложил в сани, в ноги Арно и Тээле, несколько пачек табаку, поправил на лошади хомут, вытащил из-под него гриву, чтобы лошади больно не было, когда поедут, и сани тронулись. Либле, к этому времени добравшийся уже до лавки, крикнул им вдогонку:
– Эгей, земляк! Постой, возьми и меня. Эге-е-ей!
Но батрак сделал вид, будто он глух и нем от рождения.
XVIII
Арно все-таки был еще очень слаб. Болезнь подорвала его силы, и он все никак не мог окрепнуть. Однажды, когда они с Тээле возвращались домой и началась сильная метель, он уже на полпути почувствовал такую усталость, что не в состоянии был двигаться дальше; он опустился на снежный сугроб и, печально улыбаясь, Сказал:
– Не могу больше.
Тээле остановилась возле него. Ей было непонятно, как это можно так быстро устать. Ветер завывал и гудел в проводах и вокруг телеграфных столбов, на дороге то тут, то там наметало огромные сугробы.
– Отдохни немножко, может быть, тогда сможешь идти, – помолчав, сказала Тээле.
– Может, смогу, – ответил Арно все с той же усталой, печальной улыбкой. Ему было так хорошо сидеть в сугробе; слегка откинувшись на спину, он сказал Тээле:
– Садись и ты!
Но Тээле села не сразу. Она переминалась с ноги на ногу, поправляя на голове платок. Потом заметила:
– Нам здесь долго нельзя оставаться, скоро совсем стемнеет!
– Ну и что ж! – ответил Арно.
– Страшно будет домой идти.
– Почему страшно? Кого ты боишься?
– Да не боюсь, а все как-то не по себе. Попробуй, может, поднимешься?
Но Арно и не пытался встать. Ему было так хорошо здесь, на снегу, что он с наслаждением заснул бы. Его даже немного сердило, что Тээле зовет его. Им овладело сейчас то же чувство расслабленности, что и тогда, осенью, когда он стоял на берегу реки, у самой воды. А завывание ветра – оно было словно колыбельная песня. Глаза его невольно стали слипаться.
– Отчего ты не сядешь? – спросил он Тээле.
– Не хочу сидеть, – ответила она, но все-таки села. – А если кто-нибудь пройдет и увидит, что мы так тут сидим…
– Ну и что?
– Испугается, – ответила Тээле чуть смущенно.
– Ты сядь сюда, я тебя заслоню, тогда ветер не будет продувать, – проговорил Арно, не отвечая на ее замечание, что прохожие, увидев их, могут испугаться. Да и откуда могли взяться прохожие – кругом, сколько хватал глаз, не видно было ни души.
– О, ветра я не боюсь.
– Ну и ладно. У тебя пальто, на мне тулуп. Мне ни капельки не холодно. А тебе холодно?
– Нет.
Помолчав немного, Арно снова попросил Тээле сесть поближе. Та села. Теперь они сидели вплотную друг к дружке.
– Долго мы будем так сидеть? – спросила наконец Тээле.
– Сколько захотим. Ты скажи, когда тебе станет холодно.
– О, мне-то не станет, а вот ты как бы не прозяб. Ты ведь еще не поправился как следует, скорее продрогнешь. Ты, видно, еще не совсем здоров, иначе так скоро не уставал бы.
– Я совсем здоров. А скажи, тебе было бы жалко, если бы я умер?
Так как Тээле ему сразу не ответила, он повторил свой вопрос.
– Скажи – было бы жалко?
– Конечно, было бы.
– И ты плакала бы?
– Да ну тебя! – отмахнулась Тээле, улыбаясь. – Откуда я знаю, что я тогда делала бы?
– Как не знаешь? А я вот знаю – если бы ты умерла, я бы…
– Плакал?
– Да.
– Со стороны кладбища сквозь ветер и вьюгу донеслись голоса и лай собак. Надвигались сумерки.
– Слышишь, на кладбище кто-то есть, – испуганно проговорила Тээле.
– Нет там никого, – вяло ответил Арно. – Это на хуторе Уду. Он как раз за оградой. Кто в такую погоду на кладбище пойдет.
– А я уже испугалась, подумала – там бог знает кто.
– Никого там нет. Ты что думаешь, там привидения?
– Нет, привидений я не боюсь, а все-таки… кладбище… да. и темнеет уже.
– Ну и что с того. На кладбище бояться нечего. Летом я один ходил на могилу к дедушке да там на скамейке и заснул. Проснулся – вокруг уже темно. Прислушался, нет ли кого, а кругом так тихо, что…