— Нет! — прохрипела Элис. — Не мучь меня — доведи дело до конца! На сей раз Блоссом не отпускала ее до тех пор, пока не наступила смерть. Стало еще темнее, и Блоссом вдруг послышалось, что сверху кто-то спускается по корню, цепляясь за спутанные ветки. Шлепнувшись в плодовую мякоть, этот кто-то издал громкий и страшный звук. Блоссом знала, как должно выглядеть Чудовище: оно явится в облике Нейла. Она кричала, кричала, кричала…

Чудовище было с топором.

— Возвращайся скорее, — попросила она.

— Хорошо, обещаю. — Бадди наклонился к жене и в темноте (фонарь по распоряжению Нейла оставили возле тела покойного), промазав, поцеловал ее не в губы, а в нос. Она захихикала, как девчонка. В приливе заботливости он дотронулся до пальчика на крошечной ручке сына.

— Я люблю тебя, — сказал он, неизвестно к кому обращаясь, то ли к жене, то ли к младенцу, то ли к обоим, для него это уже не имело значения. Он и сам не знал, кому предназначались эти слова. Ему ясно было одно — несмотря на все кошмары последних месяцев и особенно последнего часа, его собственная жизнь наполнилась таким значением и смыслом, какого не имела долгие-долгие годы. Даже самые мрачные мысли не могли унять надежд, наполнявших его, не могли загасить радостного чувства, пылавшего в душе.

Всегда и вовеки, во дни неисчислимых бедствий и тяжких поражений, презирая отчаяние, машина счастья неустанно крутится и молотит для немногих избранных.

Все-таки Мериэнн сохранила больше трезвости рассудка, чем Бадди, и лучше него оценивала ситуацию. Понимая, что их очарованный островок слишком мал в океане страданий, она пробормотала:

— Как страшно.

— Что? — спросил Бадди. Теперь его внимание переместилось с ручонки на ножку и вновь сосредоточилось на крошечном пальчике Бадди-младшего.

— Я имею в виду Элис. Не понимаю, что это он…

— Он спятил, — ответил Бадди, нехотя переступая заветную черту, отделявшую их островок от окружающей бездны. — Может, она его отбрила. Ты же знаешь, язык у нее был острый. Если он придет в себя, это будет уже кое-что, и мы что-нибудь придумаем. А то ведь, никогда не знаешь, какую пакость он еще выкинет. Орвилл поможет, да найдется же и еще кто-нибудь, кто не побоится рот открыть. Правда, пушка-то у него, а не у нас. А сейчас главное — найти Блоссом.

— Разумеется. Это прежде всего. Я как раз про это и сказала, что страшно.

— Да, это страшно, — согласился он. Раздался голос Нейла, который снова звал его. — Надо идти, — и он двинулся прочь.

— Жаль, что нет фонаря, я хочу разок взглянуть на тебя.

— Ты так говоришь, как будто я уже не вернусь.

— О, нет! Не говори так — даже в шутку. Ты придешь. Придешь, я уверена. Только, Бадди…

— Что, Мериэнн?

— Скажи еще раз.

— Я люблю тебя.

— И я тебя люблю, — а когда он ушел и уже не мог слышать ее, еще добавила: — Я всегда любила тебя.

Вниз, на поиски, отправилось несколько человек. Они отмечали свой путь в лабиринте разветвленных корней тонкой веревкой, сплетенной Мериэнн из волокон извилистых веток. Когда кто-нибудь отходил от группы, он привязывал к общему тросу конец своей собственной веревки, смотанной в отдельный клубок, по ней потом можно было вернуться к главной магистрали, которая вела назад, в клубень, где под негасимым оком фонаря, доступный для всеобщего прощания, лежал Андерсон.

Нейл и Бадди спустились по главной веревке дальше всех. Размотав ее до конца, они оказались у очередного пересечения корней. Бадди связал узлом концы своей и главной веревок и направился влево. Нейл, проделав то же самое, двинулся вправо, но, отойдя немного, сел и погрузился в самые напряженные раздумья, на какие только был способен.

Он не слишком доверял Бадди. И раньше-то не доверял. А теперь, когда не стало отца, не разумнее ли было бы вообще перестать ему верить? С этим своим отпрыском он так развоображался, как будто прежде ни у кого на свете не рождались сыновья. Для смертельной ненависти у Нейла была и еще одна причина — при одной мысли об этом его начинало колотить. Он был отнюдь не уверен в том, что предполагаемый Нейл-младший, если он, конечно, существовал, вышел из его чресел. Об этом лучше было вообще не думать.

Нейл нервничал. Он чувствовал, что даже среди тех, кто отправился с ним на поиски, далеко не все приняли его власть. И самое сильное сопротивление исходило от Бадди. А предводитель сопротивления своей власти допускать не должен. Отец постоянно твердил об этом. Никто не смеет бросать ему вызов. А Бадди, кажется, совсем не считался с тем, что Нейл стал главным по воле отца. Да что там говорить — Бадди всегда был неуправляем. Бунтовщик, атеист, и весь сказ.

«Вот именно! — думал Нейл, сам потрясенный тем, какое точное он нашел слово, как верно определил, чем так опасен его братец. — Атеист!» Как он только раньше до этого не додумался?