Изменить решение госпожи Хуанфу я не мог, к тому же более подходящей кандидатуры было и не найти. С какими, интересно, мыслями вернется во дворец Се после стольких лет изгнания мой сводный брат, мой заклятый враг, с которым меня объединяет лишь кровное родство?

По мере того как близился день возвращения Дуаньвэня, внутри у меня все словно немело. Всякий раз, когда передо мной всплывал его мрачный и суровый облик, на сердце наваливалась какая-то непонятная тяжесть. В то время я источал свои милости на словоохотливую и чутко на все реагирующую Ханьфэй. Лежа в моих объятиях посреди расшитых подушек и узорчатых одеял, она без труда поняла, что я не в духе, и засыпала меня вопросами. Многого доверять ей не хотелось, поэтому я отделался шуткой:

— Скоро возвращается волк, чтобы вонзить кое в кого свои клыки.

— Разве великий государь Се боится волков? — прикрыла улыбку рукой Ханьфэй. Она искоса глянула на меня, кокетливо, но с несомненным желанием выведать мои чувства — Я слышала, госпожа Мэн говорила, что на днях во дворец возвращается ваш старший брат. Если Дуаньвэнь и есть тот волк, отправьте его воевать с бунтовщиками и разбойниками, там он, если не сложит голову, то получит смертельные раны. И вы, государь, убьете одним выстрелом двух зайцев, верно?

— Ерунда. Терпеть не могу, когда женщины корчат из себя умниц, — недовольно прервал я болтовню Ханьфэй. — Человек полагает, а небо располагает. Дуаньвэнь человек не простой и не робкого десятка. В этом походе на юг против Цзитяньхуэй он, по всей видимости, выйдет победителем. Я не хочу, чтобы он погиб, а если ему и суждено погибнуть, то пусть это случится после его возвращения с победой во дворец.

По сути дела, я уже раскрыл свои намерения Ханьфэй и напряженно раздумывал над планом атаки на волка. Как и всякий правитель, взошедший на трон ребенком, я плохо разбирался в государственных делах и дворцовых интригах. Я лишь чутко реагировал на честолюбивые замыслы и тайные заговоры, уделяя этому большое внимание и развивая качество, без которого не обойтись ни одному государю. Я был убежден, что Дуаньвэнь — волк, и понимал, что раненый волк может быть еще опаснее.

И вот, ночь в прелестных покоях Терема Блаженства и Благоухания, которая должна была стать незабываемой, обернулась призрачной тишиной. Слышно было лишь, как капает, отмеряя время, вода, и все вокруг казалось вырезанным из бумаги. За окном дул ветер, шелестела под его порывами зеленая трава у стен дворца, и мне вдруг вспомнились сказанные однажды много лет назад слова монаха Цзюэкуна: «Ты не должен считать, что дворец Се будет стоять твердо и непоколебимо во все времена. С любой стороны может налететь ветер, в один миг поднять его в воздух и превратить в кучу мелких обломков. Если когда-нибудь взойдешь на трон, — продолжал он, — то, пусть у тебя будет полный дворец красавиц и огромные богатства, в один прекрасный день ты непременно испытаешь чувство опустошенности и ощутишь себя летящим по ветру листком».

Когда великий военачальник генерал Дуаньвэнь прибыл в столицу, с башни на городской стене кто-то начал пускать хлопушки, ударили барабаны и заиграли музыканты — ну, точь-в-точь торжественная встреча возвращающегося с победой героя. Все это, несомненно, устроил его братец, пинциньский принц Дуаньу. Он выскочил из своего экипажа — на одной ноге шелковая туфля, другая — босая — и с воплями помчался к брату. У городских ворот Дуаньвэнь с братом слезно обнялись, и от этой трогательной сцены некоторые долго всхлипывали. А я сильно расстроился и испытал глубокое чувство утраты.

Дуаньвэнь мне не брат. У меня есть министры, есть подданные, а братьев не было никогда.

Я не стал вручать Дуаньвэню печать военачальника, как мне велела госпожа Хуанфу. Вместо этого, прислушавшись к тому, что придумал мой Главный евнух Яньлан, я устроил Дуаньвэню совсем иную приветственную церемонию. Печать получал победитель поединка на мечах. А принимать в нем участие должны были Дуаньвэнь и Чжан Чжи, офицер, неоднократно предлагавший свою кандидатуру, чтобы возглавить поход на юг. Задумка Яньлана прекрасно вписывалась в невыразимое смешение чувств, царившее в моей душе. Для Дуаньвэня это было одновременно и предупреждение, и мера устрашения, а также в достаточной степени удар по нему. Я же, независимо от того, кто станет победителем, а кто проиграет, рассчитывал получить немало удовольствия от славного поединка.

В то утро я увидел Дуаньвэня в назначенном месте, в дальнем саду дворца. От несущих песок ветров, которые дуют на северных рубежах, его обычно бледные щеки потемнели, а сам он, прежде тонкий, как бамбуковый стебель, значительно раздался в плечах и заматерел. Подчиняясь моему приказу, Дуаньвэнь явился с мечом, а вплотную за ним следовал его простоватый и сластолюбивый по природе братец, пинциньский принц Дуаньу. Коней они оставили у небольшой рощицы, где в торжественном молчании застыл отряд вооруженных стражников. Дуаньвэня я не видел уже довольно давно, и мне показалось, что лицо у него отмечено печатью какого-то таинственного и непостижимого духа, а жестами и походкой он еще больше стал походить на покойного царственного батюшку.

— Я вернулся и выполнил все указания вашего величества. — Подойдя ко мне с высоко поднятой головой, Дуаньвэнь остановился в трех чи от меня и опустился на колени. Было такое впечатление, что они у него еле сгибаются.

— Знаешь, зачем я вызвал тебя обратно во дворец? — спросил я.

— Да, знаю. — Дуаньвэнь посмотрел мне прямо в лицо. — Чего я не знаю, так это почему вы, ваше величество, отступились от своих слов. Если на мои плечи возлагается тяжкая ответственность за поход на юг, то почему я должен драться за печать военачальника с офицером Чжаном?