На высоте около четырех метров над ним и всадниками изогнулась ветвь дуба, конец которой попадал в поле зрения Шейна. На конце ветви среди молодых зеленых листочков виднелся маленький кокон, уже разорванный.

Из него совсем недавно выбралась измятая пока бабочка, еще не имеющая представления, для чего ей крылья.

Непонятно было, как ей удалось пережить зиму. Теоретически алааги истребили всех насекомых в городах и селениях. Но вот оно - рождение земной бабочки в одно время с умиранием земного человека, маленькая жизнь вместо большой. Совершенно непомерное чувство восторга пело в груди у Шейна. Вот существо, избегнувшее смертного приговора чужаков и намеревающееся жить вопреки алаагам,- да, если эти двое надзирателей на огромных рыжих зверях не заметят, как она взмахнет крылышками, расправляя их для полета.

Они не должны заметить. Неприметный, затерявшийся в толпе в своем грубом плаще пилигрима и с посохом, неразличимый среди других бесцветных человеческих существ, Шейн переместился вправо, ближе к пришельцам, так что конец ветки с вылезшей бабочкой оказался прямо между ним и человеком на стене.

Это было похоже на суеверие, магию… называйте как угодно - только так он мог бы помочь бабочке. Шанс на сохранение крошечной жизни, зарождающейся сейчас на ветке, по законам космической справедливости должен быть гарантирован большой жизнью, угасающей у человека на стене. Одна должна уравновешивать другую. Шейн сфокусировал зрение на очертаниях бабочки, которые, приблизившись к нему, скрыли фигуру человека на пиках. Он заключал сделку с судьбой. «Не стану мигать,- говорил он себе,- и бабочка не будет видна алаагам. Они увидят лишь человека…»

Ни одна из громоздких, закованных в металл фигур не заметила его перемещения. Они все еще беседовали.

– …В битве,- говорил отец,- каждый из нас равен тысяче тысяч таких, как эти. Но хотя один превосходит многих, из этого не следует, что множество бессильно против одного. Поэтому не жди ничего и не будешь разочарован. И хотя они теперь принадлежат нам, среди них по-прежнему есть такие скоты, какими они были сразу после завоевания. Звери, еще не прирученные до состояния надлежащей любви к нам. Теперь ты понимаешь меня?

– Нет, отец.

В горле у Шейна жгло, и затуманивались глаза, поэтому он с трудом различал плотно прижавшуюся к ветке бабочку, которая наконец поддалась инстинктивному побуждению расправить смятые влажные крылышки и полностью раскрыла их. Оранжево-коричнево-черные крылышки - словно некий знак: это был вид субарктической бабочки под названием «пилигрим» - и сам Шейн мог называться пилигримом из-за плаща с капюшоном. В его памяти всплыл один из дней трехлетней давности в Канзасском университете. Он вспомнил, как стоял в студенческом клубе среди толпы студентов и преподавателей и, не дыша, слушал сообщение по радио о том, что на Землю высадились существа с далекой планеты и что Земля завоевана. Тогда он не почувствовал ничего, кроме возбуждения, смешанного, быть может, с не лишенными приятности предчувствиями.

– Кому-то придется переводить этим пришельцам,- бодро сообщил он друзьям.- Специалисты по языкам вроде меня будут нарасхват.

Но переводить пришлось для пришельцев, находясь в их подчинении, и Шейн говорил себе, что сделан не из того материала, что подпольные борцы Сопротивления.

Только… за последние два года…

Почти прямо над ним гремел голос старшего алаага:

– Завоевать - ничто. Завоевать может любой, у кого есть сила. Мы управляем, а это большее искусство. Мы управляем, потому что в конечном счете изменяем самую природу нашего скота.

– Изменяем?
– эхом откликнулся молодой.

– Переделываем,- сказал старший.- Мы учим их любить нас невзирая на опыт предыдущих поколений. Мы делаем из них хорошую, послушную скотину. Оставаясь зверьем, они сломлены и находятся в нашем подчинении. Чтобы добиться этого, мы оставляем им их законы, религию, обычаи. Единственную вещь мы не приемлем - сопротивление нашей воле. И со временем они к этому привыкают.

– Но - всегда ли, отец?

– Всегда, говорю тебе!
– Огромное ездовое животное отца задвигалось, оттеснив Шейна на несколько дюймов в сторону. Он подвинулся. Но не отрывал взгляда от бабочки.- Когда мы впервые прибыли сюда, некоторые боролись с нами - и погибли. Только мы знаем, что сломить надо прежде всего душу зверя. Поэтому сначала мы показываем им превосходство нашего оружия, потом - нашего тела и ума и, наконец, нашего закона. И когда у них не остается ничего своего, их звериное сердце дает трещину, и они бездумно следуют за нами, как новорожденные щенята за маткой, слепо доверяя нам и любя нас и больше не помышляя о сопротивлении нашей воле.

– И все у нас хорошо?

– Все хорошо для моего сына, его сына и сына его сына,- проговорил отец.
– Но до того светлого мига, когда сердца скотов дадут трещину, каждый крошечный проблеск пламени восстания замедляет наступление их окончательной и абсолютной любви к нам. Сейчас неумышленно ты позволил этому пламени вспыхнуть снова.

– Я ошибся. В будущем постараюсь избегать таких ошибок.

– Меньшего и не ожидаю,- вымолвил отец.- А теперь скот мертв. Поехали.

Они пришпорили своих верховых животных и тронулись в путь. Людская толпа вокруг них вздохнула с облегчением. Вверху, на тройных пиках, висела теперь уже неподвижная и беззвучная жертва с остановившимся взглядом. Крылья бабочки медленно колыхались между мертвым лицом и лицом Шейна. Насекомое поднялось, подобно красочной тени, и вспорхнуло в сияющий солнечный свет над площадью, постепенно пропадая в вышине. Шейн ощутил торжество победителя. «Минус один человек,- подумал он в полубреду,- плюс одна бабочка, один крошечный пилигрим, бросающий вызов алаагам».

Толпа вокруг него рассеивалась. Бабочка исчезла. Лихорадочный восторг по поводу ее бегства остыл, и Шейн оглядел площадь. Алааги, отец и сын, проехали половину площади, направляясь к отходящей от нее улице. Одно из редких облачков закрыло тенью солнце, отчего свет потускнел. Шейн почувствовал на лице и руках прохладу легкого ветерка. Теперь площадь вокруг него почти опустела. Через несколько секунд он окажется один на один с мертвецом и пустым коконом, из которого вылупилась бабочка.

Он еще раз взглянул на мертвеца. Лицо было неподвижным, но легкий ветерок шевелил свисающие концы длинных белокурых волос.