И в тот момент, когда она ломала голову над составлением программы, к ней со свойственной ему взбалмошностью ворвался без всякого доклада ее давний любимец, товарищ веселых забав, Арпад.

Эвелина, выронив перо из рук, со смехом бросилась к нему и обняла.

— Ах, проказник вы этакий! Где же это вы пропадали?

— Скитаюсь в поисках работы, — также смеясь, отвечал Арпад. — Ищу, где бы поставить свои цимбалы и дать концерт.

— Как нельзя кстати! Вас словно позвали сюда. Но как вы меня разыскали?

— Невелика премудрость! Если бы я не нашел вашего имени в театральной программе, я бы взглянул на афишу у храма святого Евстахия.

— Вы уже слышали меня?

— И здесь и там. И на сцене и в церкви. Но должен сказать, что в церкви очень высокая плата за вход. Если в опере я заполучил вас за двенадцать франков, то у дверей храма герцогиня, собиравшая плату за вход, не согласилась впустить меня меньше чем за двадцать.

— Ах, какой же вы дурачок! И что за выражения? Он заполучил меня за двенадцать франков! А вот я заполучу вас немедленно! За какую цену можно вас заполучить?

— Весь вопрос в том, для чего?

— Ну, взгляните на этого простака! Да уж, конечно, не кофе молоть! За какую плату вы согласитесь играть один вечер?

— Вам за одно пожатие прелестной ручки, а для других установлена плата в пятьсот франков.

— А если речь идет о благотворительном концерте?

— В таком случае ни даром, ни за деньги!

— Но-но, что это за разговоры! Вы циник! Неужели в вас ни к кому нет жалости? Неужели вы ничего не сделаете для бедных?

— Я знаю одну бедную женщину, которой обязан всем: это моя мать. Каждый грош, отданный другому, я отнимаю у человека, обобранного самым несправедливым образом: у моей матери. Так пусть сперва вернут моей матери то, что забрали у нее, а уж потом я отдам миру все, что в моих силах. А до тех пор все мое принадлежит моей матери.

— Ах, так вы маменькин сынок! Ну, тогда вы получите пятьсот франков, но надо сыграть что-нибудь возвышенное, духовное: мессу Листа или ораторию Генделя.

— Что? Уж не в пользу ли зуавских волонтеров будет этот концерт?

— Да, и я его устраиваю.

— Я не приму в нем участия.

— Но почему же?

— Почему? Да потому, что я не хочу выступать против Гарибальди.

— Ох, да вы на редкость неразумное дитя! Он, видите ли, не хочет выступать против Гарибальди!

— Нет и нет! — вспыхнул юноша и, чтобы придать больший вес своему протесту, распахнул жилет и показал Эвелине:

— Видите это?

На нем была красная рубашка. Эвелина залилась безудержным смехом.

— А вы и впрямь заделались краснорубашечником! Того и гляди, пойдете в гарибальдийцы.

— Я бы давно пошел, если бы не мама.

— А если вас ранят в руку, что вы станете делать?

— Попрошусь нахлебником к какой-нибудь знатной даме. Уж кто-нибудь да согласится содержать меня.

Тут Эвелина неожиданно разрыдалась.

Ариад никак не мог взять в толк отчего.

Он кинулся к Эвелине, принялся уговаривать ее, утешать, выспрашивать, уж не обидел ли он ее чем, пока наконец мадам не проговорила сквозь слезы:

— Бедный Яношка умер. Видите, вон там, у стола, его костылики.

— Как жалко! Немало веселых часов провели мы с несчастным мальчиком!

— Правда, ведь вы его тоже любили? Знаете, для меня теперь весь мир опустел. Больше никогда я не услышу стука его костылей на лестнице. Не знаю, для чего я еще живу. Мне хотелось бы жить ради человека, который не может обойтись без меня, за которым бы я ухаживала. Я мечтаю о каком-нибудь художнике, потерявшем зрение, или музыканте, лишившемся правой руки, о великом борце за свободу, которого преследуют, и он не может выйти даже из дому, и для которого я была бы всем-и спасительницей и кормилицей. Идите к Гарибальди!

Тут она снова рассмеялась.

— Ну, лучше поговорим о другом. Вы ведь слышали мое пение? Что вы о нем скажете?

— Если бы вы могли и дьяволам петь так же, как ангелам, вы стали бы поистине великой артисткой.

— А кого вы подразумеваете под дьяволами?

— Ну, из проповедей отца Ансельма вы знаете, что театр — это капище дьявола.

— Ах!.. Вы неотесанный мужлан! Разве вам не известно, что я артистка?

— Тысяча извинений! Я думал, что днем вы аббатиса и лишь по вечерам артистка. Послушайте, а ведь это было бы прибыльное занятие.

— Ах, оставьте, вы, сумасшедший! Чем я похожа на аббатису?

— А разве вы одеты не как аббатиса?

— Я одета так для покаяния. А вы безбожник! Насмехаетесь над благочестием!

— О нет, помилуйте, мадам! Более того, я признаю, что ходить в сером и черном шелку, значит, приносить великое покаяние, кокетничать, потупляя взор, значит, пребывать в глубокой скорби, а вкушать лангуст по двадцать франков — это и есть соблюдать великий пост. Я даже готов поверить слухам, которые распространяет набожный свет: будто парижанки оттого носят закрытые платья, что по средневековой моде бичуют себя хлыстом во искупление грехов и хотят скрыть следы истязаний.