– Он что-нибудь сказал? – спросила Энджи. – Или ты опять не решился спросить его о ставке преподавателя?

– Он был явно не в духе.

– Он? А может, ты?

Джим растерянно заморгал. В прошлом году в Чикаго, на семинаре Ассоциации историков Шорлз долго и подробно беседовал с Джимом и наконец пообещал ему должность преподавателя на возглавляемой им, Шорлзом, кафедре всеобщей истории. Вдохновленная открывшейся перспективой, Энджи отложила работу над диссертацией и подала документы на кафедру английской литературы Ривероук-колледжа, где был объявлен конкурс на замещение вакантной должности ассистента. Джим и Энджи познакомились на последнем курсе Мичиганского университета, однако Джим успел защититься еще три года назад. К их общей радости, Энджи дали место ассистента, несмотря на то что она еще не удостоилась докторской степени.

Итак, они устроились в одно академическое учреждение; казалось бы, их будущее практически обеспечено, однако, когда они прибыли в Ривероук-колледж, от их радужных планов не осталось и следа. Шорлз огорошил Джима, сообщив ему, что из-за неожиданно возникших финансовых трудностей Джим не получит место преподавателя по крайней мере до начала весеннего семестра. Тем не менее ставка оставалась вакантной и по сей день…

Джиму понадобилась пара недель, чтобы уяснить себе истинную природу «финансовых трудностей» Шорлза. Кафедра истории Ривероук-колледжа (как, впрочем, и любое другое академическое учебное заведение) представляла собой мишень, которую до состояния дуршлага изрешетили внутренние интриги разного калибра. Две равные по силам фракции сталкивались лбами буквально по любому вопросу, а сам Шорлз, не примкнувший ни к одной из них, уже четыре года только и занимался тем, что ловко уворачивался от перекрестных выстрелов, но команды прекратить огонь не давал.

Так что, случись Джиму получить место преподавателя, равновесие сил могло нарушиться, то есть лодка перевернулась бы, а в этом случае первым утонет Шорлз.

Козлом отпущения в каждой схватке выступал заместитель Шорлза профессор Теодор Н.Джеллами. Одна из фракций поддерживала его, поскольку Джеллами всегда в открытую выкладывал собеседнику все, что он о нем думает. Соперничающая же фракция всячески протестовала против человека, который постоянно ходит в замшевой куртке и считает мотоцикл единственным достойным средством передвижения. Поговаривали, что Джеллами собирается перед началом весеннего семестра покинуть Ривероук-колледж.

Впрочем, это были только слухи. Тем не менее Шорлз слишком опасался за собственную безопасность, чтобы включить в игру нового человека, тем более молодого и ретивого, а стало быть, непредсказуемого.

– Извини, Энджи, – с искренним раскаянием произнес Джим. – Я вынужден битый час сидеть на его занятиях, бездельничая и делая вид, что мне интересно слушать его байки. Потом, я ни на секунду не могу забыть, как он обошелся с нами. Так что, когда звенит звонок, мне страшно подойти к нему, чтобы заговорить. Если он откажет, я попросту выбью ему зубы.

Недолгая, холодная и тяжелая, как ледяная глыба, пауза повисла в салоне мчавшейся машины. Джим уставился в какую-то далекую точку за лобовым стеклом и с облегчением почувствовал, что пальцы, вцепившиеся в руль, немного ослабили хватку.

– Все нормально, Джим, – подбодрила его Энджи. – Если тебе действительно хочется выбить зубы Шорлзу, то ты справедливо одергиваешь себя. Как-нибудь тебе еще представится случай поговорить с ним с глазу на глаз в Спокойной обстановке.

Они опять замолчали.

– Кажется, здесь, – Джим кивнул вправо и чуть в сторону от дороги.

Одного мельком брошенного взгляда на трейлер-корт Бельвью оказывалось достаточно, чтобы отбить у проезжающих мимо любопытных автомобилистов желание взглянуть на загон для трейлеров во второй раз. Ничего удивительного: последние лет двадцать ни один из прежних хозяев даже на попытался изменить к лучшему внешний вид трейлер-корта.

Нынешний в свои пятьдесят был внешне столь же «упитанным», как Джим Эккерт. Отличие состояло в том, что с годами некогда упругая плоть свалялась, а кожа съежилась в складки и морщины и, стянувшись к лицу, лишила его физиономию даже намека на выразительность. Тройной подбородок снизу подпирался воротником – рубашка берлинской лазури раздувалась пузырем вокруг колышущегося, как студень, торса. Черный ремень, как немой садист, жестоко стягивал на талии выгоревшие темно-бордовые штаны; пояс так глубоко впивался в живот, что брюки скорее напоминали модную юбку со сборками. Дышал менеджер как тот пес: мало того, что утомлен длительной бессмысленной погоней за муляжной уткой, так еще и пахло от него так, будто перед самым разговором он закусил рокфором с чесночной приправой. В прогретом солнцем небольшом объеме автоклетушки, которую он шепеляво нахваливал Джиму и Энджи, это его сомнительное достоинство было невероятно трудно игнорировать.

– Хоромы! Настоящие хоромы! – приговаривал морщинистый менеджер, театрально взмахивая руками и очерчивая тесное пространство. – Я на некоторое время оставлю вас наедине: смотрите, советуйтесь, решайте. Когда созреете, милости прошу ко мне в офис.

И он вышел, закрыв дверь за собой и за своим тяжелым рокфоро-чесночным амбре.

Джим посмотрел на Энджи, которая нервозно водила пальчиком по растрескавшейся лакировке одной из дверец навесного шкафчика над раковиной.

– Изрядно паршиво? – то ли спросил, то ли подытожил Джим, раздавив каблуком не то крупного муравья, не то мелкого таракана.

Все выглядело на порядок хуже, чем «изрядно паршиво». Трейлер доживал последние и отнюдь не лучшие дни.

Джим опустил глаза: пол под его башмаками вздыбливался и горным кряжем тянулся через весь трейлер до противоположной стены, где стояла Энджи. Она изучала раковину, которую никогда не мыли, зато периодически посыпали серым шершавым песком.

Джим, сделав пару шагов к стене, безуспешно попытался выглянуть наружу – запыленные окна и рамы, несуразно сжимаемые тончайшими стенами, света не пропускали. Да, они были слишком тонки, чтобы, кроме чувства вселенской обособленности, давать еще и тепло.