Я не ответила. Просто опустила глаза.

— Скажете, я что-то сделал не так? Напрасно принес вам что-то вкусненькое?

Не напрасно. Меня тянуло к этому парню с вечно всклокоченными волосами, в выцветшем, протертом на локтях свитере. Закупая для меня продукты, сам он наверняка остался без обеда. Мы с ним вроде бы ровесники, а на вид ему не дашь больше двадцати. Он говорит, что хочет быть моим другом, только мое сердце вроде как занято. И он ничем меня не обидел, нет.

— Энди, вы мне нравитесь. Но не будьте же балдой!

«Балда» — любимое словечко Энди — в его исполнении звучало очень нежно. И я постаралась скопировать его тон. Ирландские корни давали о себе знать в отдельных выражениях и привычках — например, делать самокрутки. Он курил их у нас в саду, на скамейке у прудика, закованного в проволоку и потому бесполезного для птиц.

— Вы позволили бы мне поцеловать вас, Мелани? — протянул он будто фразу из песни, не сводя с меня мягкого, мглистого взгляда. — Если б я осмелился — вы позволили бы?

Мне хотелось этого больше всего на свете. Слова были сказаны, и желаемое обрело реальные очертания.

— Только не на глазах у детей, — ответила я шепотом.

Дэниэлу уже три с половиной, и местный совет по образованию рекомендовал — а точнее, требовал — записать его в детскую группу спецшколы, чтобы к четырем годам он не оказался без места. Я не могла отделаться от мысли, что за этим стоит Стивен.

— Вам это тоже необходимо: вы сможете освободить время для себя, — сказала моя гостья.

Очки немолодой дамы висели на цепочке, мешковатая шерстяная кофта топорщилась на опавшей груди, коротковатые рукава не скрывали запястий с выпирающими артритными суставами. Эту милую, по-матерински сердечную женщину прислали погладить меня по головке за успехи с Дэниэлом, но заодно и убедить в том, что мой сын не сможет привыкнуть к школе, если я не буду подпускать его к другим детям в критический момент его развития.

— Все мы думаем лишь о его благе, — продолжала она. — Мы желаем Дэниэлу только добра.

А я вот не желала отдавать его ни в школу, ни в дошкольную группу. Школа не сотворит чуда с моим сыном. Чем ему поможет общение с такими же, как он сам, детьми? Можно подумать, эти дети при знакомстве говорят друг другу: «О-о, привет! У нас, похоже, одинаковые проблемы. Давай дружить!» Я шесть месяцев потратила на то, чтобы научить его повторять слова и жесты, а теперь ему в качестве образца для подражания предлагали детей, не способных учиться в нормальной школе!

— Вот увидите, в эту группу ходят и дети более развитые, чем Дэниэл, — не прекращала свою агитацию дама из совета. Голос ее звучал негромко, бережно, словно она обращалась к напуганному щенку: «Ну же, давай, иди ко мне; вот так, умница!»

— Нет, — сказала я. Имею я, в конце концов, право дать своему сыну шанс стать нормальным человеком?

— Миссис Марш, вы ведь понимаете, что ему нужны сейчас — и будут нужны всегда — высококвалифицированные медицинские работники?

— Нет.

— Мы готовы соблюдать оговоренную вами диету. При желании вы будете приносить ему козье молоко.

— Нет.

— Вы делаете ошибку, миссис Марш, — произнесла она с укором, но очень мягко, давая понять, что я причиняю ей боль своим решением — нелогичным решением, губительным как для моего сына, так и для меня самой. — У нас работают замечательные специалисты. Вам не придется обращаться к платному логопеду, у нас есть свой врач.

— Нет.

Знаю я их специалистов, у всех побывала. Видела невропатологов и педиатров, хирургов и ортопедов, офтальмологов и гастроэнтерологов, логопедов и гомеопатов, специалистов по музыкальной и краниосакральной терапии. Плюс ни одного чокнутого знатока альтернативной медицины без внимания не оставила, а в Лондоне, доложу я вам, таких хоть отбавляй. Некоторые пытались помочь, от большинства не было никакого толку. И никто не верил, что мой сын когда-нибудь сможет учиться в обычной школе или вести жизнь обычного человека.

Никто, кроме Энди О'Коннора. Энди, с его таблицами и графиками успехов моего сына. Энди, который теперь занимался с Дэниэлом бесплатно. Наотрез отказался брать с меня деньги. Я постепенно выудила из него, что так чаще всего и бывает: если клиенты больше не могут платить, он продолжает заниматься больными детьми за символические деньги. В Астоне, в крошечной квартирке, живет отец-одиночка. У ребенка тяжелая форма аутизма, жена сбежала. Энди даже за первое занятие не взял ни гроша, не говоря уж о сто первом. Зато клиенты из Холланд-парк раскошеливались по полной. Такая вот скользящая шкала оплаты, фирменный знак Энди О'Коннора.

— Как только продам коттедж, тут же расплачусь, — пообещала я.

— И думать не смейте, — отрезал Энди — единственный, кто отрабатывал свой гонорар до последнего пенни.

— Когда пойдем к папе? — спросила Эмили, едва открыв глаза в субботу.

Неделя у моей дочери делилась на субботу и воскресенье, когда она встречалась с отцом, и остальные дни, когда она его не видела. Я даже думать боялась о том, как это может на ней сказаться. Впрочем, о том, что во все прочие дни она о Стивене не вспоминала, я тоже старалась не думать.