А тут еще налоги платить надо. Митяй–то со своего дома, с двух трудоспособных, восемьсот платил, а потом, когда Аннушка вывихнула руку и стала нетрудоспособной, с нее скостили, брали уже вполовину меньше.

Так вот и жили… А мирились, терпели беды, знали, что война идет, голодали и трудились — безропотно, ради того, чтобы скорее прогнать оголтелого супостата.

Сказывают, всюду в стране напряжение люди испытывают. "Все для фронта, все для победы!" — этот висящий в правлении колхоза лозунг близко к сердцу принимала и она, Аннушка.

"Ох и горюшка хлебнули, — вздыхает Аннушка, повременила, медленно выговорила одними губами: — Перебьемся уж как–нибудь, вроде и война завернулась прочь…"

Она сличает время по солнцу: поутру тень от вяза была длинная, в полдень — укороченная, совсем куцая, а теперь опять поползла в длину, закатная…

Время прийти Митяю. Последние дни он работает на картофельном поле, на самом дальнем участке, верстах в семи за рекою. Пока ссыпят в бурты да приковыляют, уже совсем стемнеет.

Сегодня же Митяй вернулся засветло, и Аннушка, крайне дивясь, спросила:

— Чего такую рань?

— Не каркай, мать, — ответил своим привычным выражением Митяй. — А то можешь сглазить.

— У меня не черный глаз, да и будет тебе!.. — махнула рукой. Перестала я верить гадалкам.

— Соображения имеешь на этот счет?

— Кумекаю одно: ежели бы там был бог, — указала она перстом в небо, он бы наказал супостата.

— А-а, — промычал, чему–то усмехаясь, Митяй и натянул вожжи, пытаясь завернуть мерина.

— Хоть бы охапку сена с артельного двора принес, овса в картузе…

— Нельзя, мать. И раньше не мог, а в войну тем более…

Митяй отвел мерина на конюшню и приплелся домой. Аннушка в это время загоняла в закуток клушу с уже крупными, отпустившими крылья цыплятами.

— Аннушка, брось ты там чепухой заниматься, сама найдет гнездо. Дело есть экстренное, — сказал Митяй голосом, полным достоинства. И Аннушка по этому голосу, как это не раз бывало, угадала, что сообщит он что–то серьезное, может, и радостное. Выдавало его и улыбающееся худое лицо.

Велев Аннушке принести из погреба махотку квашонки, которую в деревне делали из топленого молока, и пару соленых огурцов, Митяй проследовал к рукомойнику, висевшему у входа на стенке. Помыл руки, потом лицо, взбрызнул водой волосы, расчесал. Когда жена вошла, он сидел уже за столом, как новый пятиалтынный.

— Ну вот что, жена, — сказал он со строгостью в голосе. — Пришли вести особой важности… — Макая корочкой хлеба в тянучую квашонку, он отправлял ее в рот.

Митяй помедлил, степенно полез в карман, взяв оттуда уже надорванное письмо, но читать сразу не стал, выждал и потом, не читая, только размахивая письмом, заговорил:

— Ты помнишь наши догадки насчет Игнатовой Верки, как она в нашей избе дневала и ночевала, лисой возле тебя увивалась… Свершилось! Ждут нашего родительского согласия. А какое надобно согласие? Пусть приезжают и живут. Так и отпишем, Анна… Гнетомые времена, полагаю, скоро отпадут, то есть я имею в виду войну… Только в семейных делах пусть не повторяют прежнее злосчастье, пускай ищут согласие между собой. Покудова не будет уважения друг к другу — не жди ладу. Одни раздоры…

— Кабыть так, — слегка пригорюнясь, молвила Аннушка, — заведется с боков червь, так и до сердца доберется. Только вот морока, — заскорбела Аннушка. — Прикончат наши войну, будут молодые вертаться по домам, а где им жить–то?

— В том и загвоздка, где жить? — растерянно развел руками Митяй. Аннушка, ненаглядная моя, кумекай, тебе виднее по женской части, потому как невестку к нам вселим…

— Прожи–иве–ем! — неожиданно протянула Аннушка. — В тесноте — не в обиде. Побелим стены, помоем полы, уберемся… Кроватку уже теперь нужно делать, корыто, правда, есть… И надо приданое готовить…

— Пускай об этом позаботится Игнат, ан ведь обязан приданое для Верочки выделить, а мы востребуем!.. Мы вроде бы поладили, помирились со сватом после того… Помнишь? И надо бы теперь для общей гласности и для крепости собраться нам и чекалдыкнуть. Наскреби–ка в своем загашнике на четвертинку.

— Не дам ни медного гроша. У тебя только и на уме выпивка.

— Без этого не обойтись. Случай–то — просто праздник. Обоюдно сошлись, и внучка нам привезут, нового мужика в дом — эге, как заживем!

— Больно прыткий. Уже и внучек, и мужик в доме…

— Будет. Все будет. Попомни меня, — заверил Митяй. — Куда он денется, такой постреленок будет — не налюбуемся.

— Не загадывай, говорю, — перебила Аннушка.

— И потолковать с тобой нельзя, прикинуть умом, — отворачиваясь, буркнул Митяй и поглядел в окно: — Вон Игнат по этому же поводу идет. Сейчас потолкуем вдосталь, погоняем чаи. Оживи–ка самовар.

Но Игната вовсе не это заботило, и, едва переступив порог, он забушевал: