— Ваше превосходительство, я не скрываю не только дел и слов моих, но и самых тайных помыслов. Мне часто приходило на ум, что для прочного введения нового порядка необходимо истребление всей царствующей фамилии. Я полагал, что убиение одного государя не только не произведет пользы, но, напротив, может быть пагубно для цели Общества, ибо разделит умы, составит партии, взволнует приверженцев августейшей фамилии, и все сие неминуемо породит войну междуусобную. С истреблением же всей фамилии поневоле все партии соединятся. Но, сколько могу припомнить, я никому не открывал сего, да и сам, наконец, обратился к прежней мысли, что участь царствующего дома вправе решить только Великий Собор. За сим, покорнейше прошу Комиссию не приписывать того упорству моему, что я всего ныне показанного не открыл прежде. Если что и скрывал, то щадя не столько себя, сколько других. Признаюсь чистосердечно: я сам себя почитаю главнейшим и, может быть, единственным виновником Четырнадцатого, ибо если бы с самого начала отказался участвовать, то никто бы не начал. Словом, если для блага России нужна казнь, то я один ее заслуживаю и молю Создателя, чтобы на мне все кончилось.

— Каховский показывает, что графа Милорадовича убил Оболенский, нанеся ему рану штыком, — продолжал Чернышев. — Подтверждаете ли вы, Рылеев, что убил его не Оболенский, а Каховский, и сам об этом сказывал у вас на квартире, вечером. Четырнадцатого?

— Подтверждаю, — ответил Рылеев.

— Подтверждаете ли и вы, Голицын?

Голицын знал, что ответом своим погубит одного из двух — Оболенского или Каховского. Кого же выберет?

— Ну что ж, опять замолчали? — посмотрел на него Чернышев с усмешкой: думал, что поймал, — не отмолчится.

— Умоляю вас, Голицын, ответьте, — сказал Рылеев. — Судьба Оболенского в ваших руках. Спасите невиновного.

— Подтверждаю, — ответил Голицын.

— Собственными глазами видели? — спросил Чернышев.

— Видел, — произнес Голицын с таким чувством, как будто произносил смертный приговор Каховскому. Чернышев опять позвонил и сказал:

— Введите Каховского.

Каховский вошел. Все тот же: лицо тяжелое-тяжелое, точно каменное, с нижнею губою надменно-оттопыренною, с глазами жалобными, как у больного ребенка или собаки, потерявшей хозяина, с невидящим взором лунатика.

Голицына отвели в соседнюю комнату и усадили в угол, за ширмами. В комнате был доктор Элькан с фельдшером Авениром Пантелеевичем. Потом Голицын узнал, что они просиживают тут все время заседания Комиссии: допрашиваемых иногда выносили в бесчувствии и тут же пускали им кровь.

Сначала голоса из-за двери доносились глухо, но потом, когда дверь приотворили, сделались внятными.

— Вы, стало быть, солгали, Каховский, оклеветали невинного?

— Оклеветал? Я? Я мог быть злодей в исступлении, но подлецом и клеветником никто меня не сделает. Будучи сами виновны, они смеют меня оскорблять, называя убийцею. Целовали, благословляли, а теперь как злодеем гнушаются. Ну, да все равно! Пусть что хотят, на меня показывают, я оправдываться не буду. Этот…

Голицын понял, что «этот» — Рылеев. Каховский так ненавидел его, что не хотел называть по имени.

— Этот не может меня оскорбить. Не оскорбляет ли более себя самого? Одно скажу: я не узнаю его или никогда не знал…

— А на главный вопрос вы так и не ответили: кто убил графа Милорадовича?

— Я уже имел честь изъяснить вашему превосходительству: я выстрелил по Милорадовичу, но не я один, — стрелял весь фас каре; а князь Оболенский нанес ему рану штыком. Я ли убил, или кто другой, не знаю. Вынудить меня говорить противное никто и ничто не в силах. Прошу меня больше не спрашивать, я отвечать не буду.

— Лучше не запирайтесь, Каховский. На вас показывают все.

— Кто все?

— Рылеев, Бестужев, Одоевский, Пущин, Голицын.

— Голицын? Не может быть…

— Хотите очную ставку?

— Нет, не надо…

Он вдруг замолчал.

— Извините, ваше превосходительство, — начал опять, и слезы задрожали в голосе, — минутная слабость, ребячество… Не плакать, а смеяться должно. «Все к лучшему в этом лучшем из миров», — как говорит наш безносый философ. [60] Последний удар нанесен, последняя связь порвана. И кончено, кончено, кончено! Один я жил, один умру!

— Итак, убийство вами графа Милорадовича вы подтверждаете?

— Подтверждаю, подтверждаю, обеими руками подписываю. Я убил графа Милорадовича. И если бы государь подъехал к каре, то и его убил бы. И всех, всех, — намеренье и согласье мое было на истребление всех членов царствующей фамилии… Ну, вот, господа, чего же вам больше? Казните, делайте со мной, что хотите. Прошу одной милости — приговора скорейшего. Смерти я не боюсь и сумею умереть как следует.

— Вместе умрем, Каховский! Ты не один, помни же, — вместе! — воскликнул Рылеев, и в голосе его была такая мольба, что сердце у Голицына замерло: поймет ли тот, ответит ли?

— Что он говорит? Что он говорит? Сделайте милость, ваше превосходительство, избавьте меня… Слушать противно…

— Полно, Каховский, не горячитесь, — сказал Чернышев, встал и взял его за руку.

Подушкин выглянул из-за двери. Голицын — тоже.

— Будьте покойны, не трону, рук марать не желаю, — ответил Каховский и вдруг обернулся к Рылееву, как будто только теперь увидел его. — Ну, что, говори!

Рылеев поднял на него глаза с улыбкой:

— Я хотел сказать, Каховский, что я тебя всегда…