Шрифт:
- В общих чертах.
— Так вот, гравитационное поле какого-либо объекта равняется нулю, бесконечности, какой-то постоянной величине, уменьшается и увеличивается. Сразу! Не при каких-то разных условиях, а сразу. И еще... Кто-то проверяет нас на смышленость. Есть формулы, проще которых уже ничего нет.
— Какие же?
— Сколько будет: дважды два? — неожиданно спросил он.
У меня глаза на лоб полезли:
— Четыре...
— А кто-то утверждает, что вовсе не четыре.
— И сколько же? — поинтересовался я, считая, что он меня разыгрывает.
— А сколько хочешь.
Воцарилось долгое молчание.
— К черту! — снова очнулся Пров. — Эту проблему в лоб не возьмешь. Пусть ГЕОКОСОЛ ломает голову. Девчонки!
Впорхнули две наши феи.
— Хватит кукситься в одиночестве. Гитара у вас найдется?
— Гитара? — растерянно сказала одна.
— А что это такое? — спросила вторая.
— Ну, это такой деревянный ящик, по форме очень похожий на вас: груди, талия и эта... попа. А шея длинная-длинная и со струнами.
С трудом, но откопали где-то вполне приличную гитару.
— Подсаживайтесь к нам и по рюмашке, а то одичаете в этих хоромах. Что вам спеть? Мару я уже надоел со своими песнями.
— Про любовь, конечно.
— Заказ принят. Только не воспринимайте всерьез. — Он минут пять повздыхал сокрушенно, настраивая инструмент, потом запел своим хриплым, но проникновенным голосом:
Еще не любовь, пока не любовь.
Я только слегка захмелел.
И загодя ты для меня не готовь
безумца печальный удел.
Возможно, в полночном темном углу,
А, может, средь бела дня,
хмель радостно встретит и шит-оглоу
зеленой дубиной меня.
Остатки рассудка и трезвости враз
исчезнут и я, как в бреду,
к бездонному темному озеру глаз,
вдрызг пьяный, топиться пойду.
Когда утоплюсь, люди скажут: "любовь"!
Но ты хоронить не спеши,
ты койку, чтоб крепкой была, приготовь,
дрынок, да смирительных пару для вновь
изъеденной болью души.
Девчонки были в восторге.
35.
— Понять-то я, конечно все понял, — ответил Фундаментал, — но, вероятно, в вашем, диалектическом смысле: понял, ничего не понимая.
— Так и есть, — согласился я.
— Теоретические изыскания всегда были для меня затруднительными. Я, видите ли, больше практик. Люблю все пощупать своими руками. То, что вы говорили о старше-младших дете-родителях, вы и доказать можете?
Наверное, у него слегка крыша поехала, раз он попросил такое. А может, действительно практику любил больше, чем теорию.
— Могу, конечно, — бесстрастно ответил я.
— Любопытно было бы посмотре... — Он сообразил! Он все понял, потому и не докончил слово, но было поздно. Стало поздно!
Бессчетное количество моих детей копошилось возле дома с улучшенной планировкой — самого лучшего из миров. Обросший фундаментальными дробями людо-человек весь сжался, съежился, но не запаниковал. Расширенными от страданий зрачками смотрел он на меня, и я решил не затягивать эксперимент.
— Дети мои! — позвал я.
— Клянусь собакой, папаня зовет! — сказал Сократ, которому было годика два с семидесятью, закусывая чемерицей.
— По-турецки — пять, по-совецки — семьдесят пять, — докладывал Ильин, колотя по голове некоего Богданова всем тиражом своей великой книжицы "Кретинизм и эмпириоматериализм".
Пионер Петя прицелился пальцем и пустил из него баллистическую ракету, разорвавшую меня в клочья. Александр Македонский приставил к моим плечам лестницу и взял приступом рекордный вес. Дуська с Межениновки опрудилась. Эти орали, те плакали. И наоборот, те орали, а эти — плакали. И каждого нужно было или поцеловать в лобик, или похлопать по плечу, по попке. А людо-человек все страдал.
— Папани, мамани! — воззвал я.
— А? Что? — спросил Ильин, подозрительно поглядывая на меня. — Не имманент? Нет? Смотри, имманенизмом не занимайся!
— Цветик мой! — воскликнула Клара Цеткин и тут же учредила, приняв меня за девочку, Международный мужской день. Да причем, еще и в каждый день! В виртуальном мире, впрочем, это было не очень-то и важно. Но праздник есть праздник.
— Пороть! — заявил Сидоров.
— Трудовое воспитание...
Им только позволь, я знал, заняться моим воспитанием... Ладно, хватит.