Я знал Конни Фулбрайт по меньшей мере лет двенадцать, познакомился еще задолго до того, как она стала судьей. За свою жизнь в юриспруденции она перебывала и судебным обвинителем, и судебным адвокатом. Знала эту кухню с обеих сторон. Если не считать того, что она чересчур скора на штрафные санкции за неуважение к суду, Конни хороший и справедливый судья – пока дело не доходит до назначения наказания. Адвокат шел в зал суда, где заправляла Фулбрайт, зная, что находится в равном положении с прокурором. Но если присяжные выносили вашему подзащитному вердикт «виновен», следовало подготовиться к худшему. Фулбрайт была одним из тех судей в судебном округе, которые выносят наиболее суровые приговоры. Возникало ощущение, что она наказывает вашего клиента и вас за то, что этим судебным разбирательством вы отняли у нее время. Если имелась какая-то вилка в мере наказания при вынесении приговора, она всегда давала по максимуму, будь то тюрьма или условный срок. Я знал, каким прозвищем наградили ее адвокаты, работавшие в суде округа Ван-Нуйс. Они звали ее не Фулбрайт, а Филбайт. [41]

– Мистер Холлер, – сказала она, – вы планируете приберечь ваше выступление на потом?

– Нет, ваша честь. Но я буду весьма краток.

– Хорошо, тогда мы выслушаем вас, а потом сделаем перерыв на обед.

По правде сказать, я и сам не знал, сколько времени займет моя речь. Минтон говорил минут сорок, и я знал, что займу примерно столько же. Но я сказал судье, что буду краток, просто потому, что мне не нравилась сама идея, что присяжные отправятся на обед, услышав лишь прокурорскую версию, и будут пережевывать ее вместе со своими гамбургерами и салатом из тунца.

Я встал и направился к специальному возвышению, находящемуся между столиками обвинения и защиты. Этот зал принадлежал к недавно отремонтированным и модернизированным помещениям старого здания суда. Здесь имелись две отгороженные скамьи для присяжных, по обеим сторонам от судейского места. Все выполнено в светлом дереве, включая заднюю стену за судейской скамьей. Дверь в кабинет судьи в этой стене почти незаметна: ее линии маскировались фактурой дерева. Единственное, что ее выдавало, – это дверная ручка.

Фулбрайт вела свои судебные процессы как федеральный судья. Юристам с обеих сторон не разрешалось приближаться к свидетелям и никогда не разрешалось приближаться к скамьям присяжных. Им полагалось выступать только с этой трибуны.

Сейчас, когда я стоял посередине, присяжные находились на той скамье, что располагалась справа от меня, ближе к прокурорскому столу, чем к адвокатскому. Это меня вполне устраивало. Я не хотел, чтобы они слишком пристально вглядывались в Руле. Я хотел, чтобы он в некоторой степени являл для них загадку.

– Леди и джентльмены, господа присяжные заседатели, – начал я, – меня зовут Майкл Холлер, и на этом судебном процессе я буду представлять мистера Руле. Рад сообщить вам, что процесс, по всей вероятности, будет быстрым. Он займет еще лишь несколько дней вашего времени. В конечном счете вы наверняка заметите: нам потребовалось больше времени, чтобы отобрать вас в жюри, чем чтобы представить вам обе версии. Мне показалось, что обвинитель, мистер Минтон, сегодня посвятил свою речь рассказу о том, как, по его мнению, надо трактовать улики и что собой представляет мистер Руле. Я же посоветую вам просто сесть поудобнее, выслушать показания свидетелей и позволить вашему здравому смыслу рассудить, что все это значит и кто такой мистер Руле.

Говоря, я переходил взглядом от одного присяжного к другому. Я редко опускал голову, чтобы заглянуть в блокнот, который положил перед собой на кафедру. Мне хотелось, чтобы они видели: я непринужденно беседую с ними, говорю то, что приходит в голову.

– Обычно я люблю отложить свою вступительную речь на потом. В процессе по уголовному делу защита всегда имеет выбор: произнести ли преамбулу в первый же день – как это сделал мистер Минтон – либо непосредственно перед второй частью, когда защита приступит к своей аргументации. Я мог бы подождать и сделать свое заявление перед вызовом в суд свидетелей защиты и обнародованием наших доказательств. Как правило, я выбираю второй вариант. Но данное дело иного характера. Оно иное, поскольку материалы обвинения, по существу, не будут расходиться и с материалами защиты. Разумеется, вы услышите и некоторых свидетелей защиты, но душой и сердцем данного дела явятся свидетельства и улики обвинения – а также то, как вы решите их интерпретировать. Я ручаюсь вам, что в этом зале суда родится новая интерпретация фактов и улик, в корне отличная от той, что только что обрисовал мистер Минтон. А когда настанет время представить версию защиты, то очень возможно, что в этом отпадет необходимость.

Я взглянул на счетчика-арбитра и увидел, как ее карандаш бегает по странице блокнота.

– Полагаю, вам суждено обнаружить на этой неделе, что дело сводится к поступкам и побуждениям одного лица. А именно: проститутки, которая увидела мужчину с явными признаками богатства и решила сделать его объектом своих притязаний. Улики докажут это ясно и недвусмысленно; это будет продемонстрировано и самой свидетельницей обвинения.

Минтон встал и заявил протест, сказав, что я выхожу за рамки дозволенного, пытаясь очернить главную свидетельницу штата бездоказательными инсинуациями. Для такого протеста не имелось законных оснований. То была просто дилетантская попытка послать сигнал присяжным. Судья ответила тем, что подозвала нас обоих к себе.

Мы подошли сбоку к судейской скамье, и судья щелкнула по нейтрализатору звука, который начал посылать из стоящего перед ней микрофона «белый шум» в сторону скамьи присяжных, не позволяя им слышать, что говорится. Она расправилась с Минтоном оперативно, прямо-таки по-гангстерски.

– Мистер Минтон, я знаю, вы человек новый в процессах по фелониям, поэтому, вижу, мне придется обучать вас по ходу дела. Никогда не позволяйте себе в моем зале суда заявлять протест во время вступительной речи противной стороны. Оппонент сейчас не занимается представлением доказательств. Мне не важно: пусть даже он скажет, что ваша собственная мать подтверждает алиби подсудимого, – не смейте протестовать перед моим жюри.