Шрифт:
Еще через месяц я уже хозяйничал в прачечной, которую арендовал для собственных нужд. Оформился при каком-то молодежном центре. Ушлые ребята — «афганцы» — привозили самодельные джинсы с пришитыми заграничными лейблами мешками. Я их загружал в мощные и вместительные агрегаты прачечной и «стирал». Через несколько дней ребята возвращались и закидывали мешки с подготовленным товаром в багажники своих «жигулят», честно платя за каждое изделие по пятьдесят рублей. Они говорили, что я «варю» джинсы лучше всех в Москве. Я возгордился.
А тут в стране как раз начался бум этой «варенки». Все до единого хотели ходить в псевдопотертых джинсах и готовы были отдать за них любые деньги.
Я богател на глазах. Купил дубленку, видеомагнитофон, импортный телевизор, а вскоре в комиссионном магазине приобрел свою давнишнюю мечту — легковой автомобиль.
«Афганцы» — справные парни в «протертых» джинсовых костюмах — наведывались почти ежедневно. Вскоре главный из них — Игорек, — энергичный парнишка-каратист с лучистой обезоруживающей улыбкой, предложил мне работать на него или, по крайней мере, серьезно снизить цену.
Я отказался.
— Смотри, как бы не пришлось пожалеть! — полушутя предупредил Игорек, солнечно улыбаясь.
— Пути Господни неисповедимы, — философски отвечал я, закрывая за ним тяжелую железную дверь.
«Афганцы» перестали со мной работать, а вскоре объявились их главные конкуренты — «студенты» и предложили мне весьма выгодную сделку…
Я нанял человек десять. Вкалывали они посменно круглые сутки и получали по пятьдесят рублей в день. О вредных парах никто и не думал — я платил сумасшедшие деньги.
В то время полгорода было завалено именно моей продукцией.
Об «афганцах» я и забыл…
Когда мною было изготовлено свыше тридцати тысяч джинсовых брюк, кто-то ночью поджег прачечную. Сгорело товара на триста тысяч рублей и все дефицитные химикаты. Хорошо еще, что рабочие успели разбежаться.
В пять утра я стоял посреди пепелища, вдыхая нестерпимую аммиачную вонь, и задумчиво ковырял ботинком в куче пепла…
На следующий день у моего подъезда меня поджидали двое. Агрессии в их высоких крепких фигурах было хоть отбавляй. Я узнал «афганцев».
— Игорек просил напомнить, что ты ему должен сто тысяч деревянных. Ему, конечно, жалко, что у тебя все так случилось. Но сам понимаешь, кого ебет чужое горе? Он дает тебе два дня, чтобы ты полностью рассчитался. Ну, максимум неделю, с учетом твоих неприятностей…
Я не знал, что и сказать. Невиданная наглость!
— Я ничего Игорьку не должен! С чего он взял?
— Он тебе переплатил. Вы договорились по тридцать за одни джинсы, а он рассчитывался по пятьдесят. Теперь он хочет, чтобы ты вернул ему разницу.
— Мы не договаривались по тридцать. Он только предложил, да и то — потом, но я сразу отказался. Цапля свидетель!
— Знаешь, это уже не наши проблемы. Иди и сам с Игорьком разговаривай…
Ребята держали руки в карманах, будто готовились в любую секунду извлечь неведомое мне оружие, и глядели во все стороны. Я заметил черную «шестерку» с тонированными стеклами и заляпанными номерами, которая поджидала их на углу дома.
— Это уже рэкет!
— Понимай, как знаешь. Нам-то что? Главное деньги отслюнявь!
— У меня нет ничего, все сгорело! Я еще «студентам» триста штук должен остался…
— Сказки не рассказывай! По нашим подсчетам, ты заработал около миллиона.
Я нервно рассмеялся.
— Ну, пусть не миллион, — согласился мой собеседник, — с учетом «студентов» и всяких издержек, половину от этого. Пятьсот тысяч. Так почему бы тебе не поделиться с нами? По-братски! Ведь мы были твоими друзьями, помогли тебе организовать дело, достали химикаты?
Я все понял.
— Ладно, я подумаю…
— Подумай, но только очень крепко…
И парень, не привлекая внимания, показал мне то, что лежало у него в кармане. Это был пистолет…
без номера
Я ругаюсь матом. Часто.
Про себя и вслух.
Иногда, в сильном эмоциональном порыве, я думаю матом, плотно пересыпая отрезки мыслей почти хрестоматийным набором нецензурщины.
Мне стыдно, но я ничего не могу с собой поделать.
Я родился в своей стране, которая без мата не ступила ни одного шага, я люблю ее и собираюсь здесь умереть.