Тут только Алеклия вспомнил, как встретил днем на улице Ювелиров странный отряд, состоящий из смазливых юношей в одеяниях воинов. «Это были, несомненно, они! — мелькнула мысль. — Одним из этих юношей была переодетая Андэль. О, если б я только знал!»

— Впрочем, твое желание спасти близких тебе людей, обрекая себя на страшные муки, достойно похвалы, — продолжал правитель. — Однако я должен наказать всех, ибо не в моих правилах прощать грязных заговорщиков…

Тут Божественный — разочарованный, обиженный — разгорячился, и его понесло. Пламенная речь, обращенная не только к ДозирЭ, но и ко всем присутствующим: телохранителям, нескольким писцам, стоявшим неподалеку, и даже к скромному Партифику, — заняла немало времени. Взволнованная, искрометная, она была щедро приправлена нравоучительными высказываниями великих и выдержками из «Откровений Ибеуса». Провтавтх остался бы доволен. Писцы тщательно всё записали.

ДозирЭ, к которому, главным образом, и была обращена эта речь, вдруг поднял глаза и посмотрел на правителя в упор.

— По праву сильнейшего, — сказал он, — ты говоришь, а я слушаю. Однако в тех же «Откровениях Ибеуса» сказано: «Будь равным среди равных, не обвиняй других в том, в чем повинен сам».

— О чем ты говоришь? — развел руками Алеклия.

— Я говорю о том, — отвечал молодой человек, обжигая его колючим взглядом, — что прежде, чем я вызволил Андэль из Дворца Любви, совершив, по твоему мнению, преступление, ты — величайший из величайших, естественно, не считаясь с чувствами всего лишь одного своего скромного подданного — какое может быть равенство между солнцем и земляным червем? — ее у меня отнял, и сделал это самым бесстыдным образом. Я, твой преданный слуга, вверил тебе свои самые сокровенные тайны в надежде получить если не помощь, то хотя бы сочувствие, но ты меня отблагодарил за мое честное служение тем, что разбил мое сердце и обрек меня и девушку на долгие мучительные страдания, которые несравнимы даже с пытками на «колесе правды». Твои речи чисты и благородны, но помыслы и дела твои, мой Бог, лукавы…

Семерик наполовину обнажил свой меч, готовый при первом же намеке вспороть наглецу живот. Но Инфект не торопился.

— Понятно, — выдавил он. — Ты считаешь, что преступник не ты, а я? Что это именно я украл у тебя возлюбленную, а не наоборот?

— А разве не так?

— В чем-то, сознаюсь, ты прав… Так что же нам делать? Может быть, вместо тебя мне отправиться в подвалы Круглого Дома? — Алеклия усмехнулся. — Или, может быть, ты вызовешь меня на поединок?

— Если б это было возможно, именно так я и поступил бы, — дерзко заявил ДозирЭ. — Но ты же знаешь, что поединки допускаются только между равными.

— Однако, — дополнил Божественный, — если муж, занимающий более высокое положение, ничего не имеет против, то поединок все-таки может состояться. Или ты забыл, как убил эжина Туртюфа — моего лучшего поставщика? Да и повод был тот же.

— Ты хочешь сказать, что готов со мной сразиться? — недоверчиво поинтересовался молодой человек.

— Почему бы и нет! — рассерженно отвечал Алеклия. — Или ты думаешь, что я не способен отстоять свою честь сам?.. Семерик, два меча!

Белоплащные воины, ошеломленные происходящим, обнажили клинки, писцы открыли в ужасе рты, а их стержни застыли на полуслове, и только один Партифик оставался безразличным.

— Божественный! — обратился к Алеклии Семерик, встав между ДозирЭ и правителем. — Как истинный телохранитель, отвечающий собственной головой за твою жизнь, я не могу позволить тебе драться с этим неблагодарным псом. Если ты уж так хочешь поединка, позволь мне сразиться за тебя, и клянусь честью, я отомщу за все оскорбления, которые нанес тебе этот недостойный раб.

— Нет! — твердо отвечал Алеклия. — Это мое личное дело. Оно не касается государственных вопросов, а поэтому я не могу позволить кому-либо рисковать вместо себя. Дай свой меч. Я приказываю тебе! Ну же!

Семерик, весь красный от волнения, перехватил тяжелый меч за лезвие и рукоятью вперед протянул Инфекту. Тот взял, примериваясь к оружию, взвесил его в руке и ладным молниеносным движением рассек воздух перед собой.

Такой же меч с опаской вручили ДозирЭ.

Уже опустилась ночь, и в зале Голубых Вод только жаркие огни факельниц освещали потускневшее пространство. Птицы и животные затихли, буйные краски растений поблекли. Фонтаны молчали, и только где-то мирно журчал ручей.

Для поединка выбрали подходящее место, ровное, хорошо освещенное и достаточно широкое, чтобы соперники могли маневрировать.

Пока суд да дело, на ДозирЭ со спины напал один из телохранителей, пытаясь его убить. Несмотря на внезапность, ДозирЭ успел отскочить в сторону и в следующее мгновение со всей силы влепил в лицо нападавшему рукоятью меча. Тот упал, истекая кровью, на пол полетели выбитые зубы. Божественный был в бешенстве и строго предупредил остальных белоплащных.

Наконец всё было готово, и соперники стали сходиться. Те несколько человек, которые при этом присутствовали, окружили место схватки и с несказанным удивлением наблюдали за действиями поединщиков, так до конца и не веря, что это может происходить на самом деле.

«Да, пожалуй, я нашел единственный выход, — думал Алеклия, внимательно наблюдая за движениями своего противника. — Нет никакого сомнения в том, что, если б я отдал его Вишневым, в народе меня обвинили бы в том, что я по ложному навету жестоко расправился с молодым человеком из-за люцеи Андэль. Если же я его сейчас убью, а бедняга крайне изможден, и сделать это будет не сложно, — всё будет справедливо. А к славе созидателя и полководца прибавится слава блестящего поединщика. Народные собрания будут мною гордиться. Да — это единственный выход. Будь проклят тот день, когда я впервые увидел Андэль!»