Когда страсти постепенно улеглись, Алеклия вновь обратился к капроносу:

— Знаешь ли ты, ДозирЭ, что воинам Белой либеры запрещено участвовать в схватках капроносов? Знаешь ли, какое наказание грозит тому, кто нарушает закон?

— Знаю, мой Бог, — отвечал молодой человек, опустив голову.

«Прощения!» — раздался голос в толпе. «Прощения, прощения!» — потребовали другие. Число голосов с каждым мгновением множилось. Алеклия властным жестом заставил трибуны замолчать.

— Что ж, благодари их, — молвил он, указывая на толпы зрителей. — Я прощаю тебя. Но ты должен поклясться, что более не будешь драться в Ристалище. Клянешься?

— Клянусь, — отвечал уже ничего не соображавший ДозирЭ.

— Клянусь! — повторил громогласец.

— Хорошо. В таком случае за эту блестяще одержанную победу я, от имени всех присутствующих здесь грономфов, награждаю тебя пятьюдесятью инфектами. Возрадуйся!..

Несколько позже взбешенный ДозирЭ, уже скинувший тяжелые доспехи, ворвался в помещение к распорядителю, с которым договаривался о бое. За ним спешил Кирикиль, пытаясь удержать хозяина от опрометчивого поступка.

— Куда ты, хозяин? Тебе нужно срочно к лекарю!

— Подождет! — огрызался воин.

Войдя в помещение, белоплащный увидел распорядителя, лежащего на полу с метательным ножом в сердце. Авидрон был мертв. Из-за спины протиснулся Кирикиль, посмотрел на тело и сказал молодому человеку:

— Где ты, там всегда кровь и смерть. Сдается мне, что вокруг тебя толпами роятся злые духи. Да ты и сам, верно, гаронн — не зря выбрал сегодня этот ужасный шлем…

«Сюркуф», — осенило ДозирЭ. Он вспомнил имя того человека, которого видел перед боем вместе с убитым ростором Ристалища. Сюркуф!

От ран, полученных в схватке с бедлумами, ДозирЭ пострадал сильнее, чем на войне, и попал в лечебницу Белой либеры под бдительный присмотр строгих лекарей и их трудолюбивых помощников. Впервые с тех пор, как молодой человек покинул отца и отправился в лагерь Тертапента, он оказался предоставленным самому себе. Наконец-то, за много месяцев служения Божественному, он мог побыть один, прийти в себя после бурных событий и предаться мыслям.

Следует здесь отметить, что к тому времени несчастный ДозирЭ, незаметно для себя, уже достиг по отношению к Андэль той наивысшей степени чувств, когда дороги назад уже не было, когда все думы и помыслы могли иметь отношение только к предмету страсти. А потому не проходило и дня, чтобы грономф, под пристальным вниманием вездесущего глаза синеокой Хомеи, не думал о светловолосой люцее, переживая при этом необъяснимые сладкие страдания, замешанные на глухой тоске, чудных воспоминаниях, постоянном беспокойстве и непроходящем желании.

Эгоу, свет ночи, Хомея — богиня услады! Возгорайся огнем призывным, влекущим в таинство любви. Подтолкни несчастных к пропасти!

Счастливое поэтическое время, время беззаветной храбрости, готовности к самопожертвованию, время глубоких, чувственных переживаний, время Урилджа с его «Сказанием о Розовом всаднике», время Неоридана с его статуей Наслаждения. Время, когда наступившее помешательство настолько очевидно, что вызывает у окружающих лишь сострадание; время дерзновенных деяний, когда любовь сокрушает армии и покоряет города. Время, когда любая несбыточная мечта может осуществиться, потому что в руках безумцев на короткий миг оказывается самое победоносное оружие мира — божественная сила любви. В конце концов, время, которое глупцы не ценят и часто гонят прочь, не осознавая того, как оно кратко, время, которое и само по себе пролетает одним днем, уходя безвозвратно в прошлое, а в отболевшем сердце остаются лишь смутные воспоминания, в которые с черствой старостью и верится с трудом.

Тхелосы Авидронии с давних пор оттачивали свое риторическое мастерство в спорах о сущности любви. Одни напыщенно утверждали, что есть только вожделение, и в этом смысле люди ничем не отличаются от животных, к примеру, от собак, а то, что называют любовью, есть некая сугубо человеческая болезнь сознания, вызванная давлением на разум раскаленной похоти. Другие философы искали ответы в храмах, находя в любви только символы божественного духа, никоим образом не связанного с плотскими желаниями. И только малая часть мыслителей, к которым с некоторой долей сомнения можно было отнести и вездесущего Провтавтха, объединяла два противоположных представления воедино, считая, что в любви разум неотделим от тела, и, когда уже «свершилось воссоединение духовное», конечной и высшей степенью, без которой не будет «радости сердец», является телесное сближение. В «Семи колодцах» Провтавтх предположил, что люди не являются более развитым видом животных, как многие считают, а скорее всего, посланцы богов и прибыли с далеких звезд. Поэтому яркие неповторимые чувства, особенно страсть к женщине, даны им свыше и являются самым ценным, что у человека есть. «Считаю, — писал Златоустый Громогласец, — что люди не осознают истинной силы любви, ибо, если бы осознавали, воздвигали б ей величайшие храмы и приносили величайшие жертвы!»

Не успели раны затянуться, как ДозирЭ бежал от лекарей в свой отряд и при первой же возможности устремился в город. Пустив Кумира рысью, молодой человек распугал немало горожан, встретившихся по дороге, и, казалось, за несколько мгновений проделал знакомый путь от Дворцового Комплекса Инфекта до малоприметной акелины с каменным порталом и массивными дверями из черного бутона. Оставив Кирикиля внизу, у входа, ДозирЭ договорился с любезной Жуфисмой и взбежал по лестнице в покои Андэль. Взяв девушку за руки, он увлек ее на хирону и там дал волю своим чувствам, смешав признания, поцелуи, клятвы, объятия, молитвы и нежные ласки в один пылкий сумбур.

— Скоро ты будешь свободна! — как бы невзначай сообщил ДозирЭ. — Мне осталось найти каких-нибудь пятьдесят инфектов…

Андэль еще никогда не видела молодого человека столь взволнованным и сначала даже перепугалась. Но потом, испытав прикосновения его тела, выслушав путаные, но непритворные откровения, люцея получила, вместе с исходившим от мужчины притягательным жаром и вместе с его горячим дыханием на ее лице, ту добрую сладостную волну страсти, которая заставила ее впервые за несколько лет разнежиться, почувствовать успокоение и защищенность.