— Это не совсем так, папа. Мы не имеем в виду проповедовать те или другие доктрины. Мы хотим учить людей самостоятельно мыслить, во всем самим разбираться. Это всегда было заветной идеей м-ра Ирвинга. Он хочет, чтобы рабочие сами за себя думали.

Но все эти слова были бессильны скрыть от м-ра Росса самую суть дела.

— Они все, конечно, сделаются "красными", прежде чем выйдут из этого колледжа, — сказал он. — Я, конечно, ничего не имею против того, чтобы дать сейчас эти деньги м-ру Ирвингу, но только ты имей в виду, сынок, что это будет не очень-то добро с твоей стороны по отношению ко мне, если я буду тратить всю свою жизнь на добывание денег, а ты будешь тратить их на то, чтобы внушать рабочей молодежи, что я не имею на эти деньги никакого права.

Бэнни весело рассмеялся, и это было лучшее, что он мог в данном случае сделать. Но впоследствии он много-много раз думал об этих словах и все яснее и яснее отдавал себе отчет в том, насколько проницателен был его отец и как верно читал он в будущем.

Бэнни читал и размышлял, стараясь разбираться в трудных вопросах, касавшихся отношений капитала к труду. Ему было ясно, что существующая система не могла продолжаться вечно, — богатства страны не могли постоянно выбрасываться на арену для того, чтобы из-за них дрались и чтобы они доставались наиболее жадным. И всякий раз, когда вы спрашивали себя — кто же мог бы изменить эту систему, ваш разум подсказывал вам только один ответ: это могли бы сделать только рабочие, вся та громадная масса рабочих, которая не обладала психологией "игроков" и которая на практике обучалась той истине, что богатство получается в результате тяжелого труда. В силу самой природы вещей рабочие могли одержать верх только при условии тесного единения друг с другом, а потому им необходимо было развивать солидарность, братство и кооперацию.

Таковы были основные убеждения "радикалов", и Бэнни с радостью ухватился за эту доктрину, дававшую возможность вырваться из тенет коммерции и войны. Нужно было организовать труд для того, чтобы он завладел промышленностью и перестроил ее на новых основаниях. Формула сама по себе была очень несложна и заслуживала полного доверия. Но — увы! Бэнни должен был сознаться, что применение ее на практике принесет массу осложнений. Строители нового общества не могли столковаться как относительно планов структуры этого общества, так и того, каким путем устранить со своей дороги старую систему. Они раскололись на бесконечное число партий и тратили большие дозы своей энергии на несогласия и споры. Бэнни думал, что по крайней мере здесь, в Южной Калифорнии, они могли бы от этого воздержаться, так как здесь и без того у рабочего движения было достаточно всякого рода врагов: все эти федерации работодателей, штрейкбрехеры, шпионаж, система преследований всякого рода и интенсивные старания всех этих политиков обратить закон против рабочих, — всего этого было вполне достаточно. Но, очевидно, молодые радикалы смотрели на это иначе и постоянно враждовали друг с другом.

Теперь все они волновались по поводу русской революции — события, которое потрясло рабочее движение во всем мире. В первый раз за всю историю рабочие захватили в свои руки власть над страной. Но как они использовали этот случай? Капиталистическая пресса рисовала все, что происходило в России, в самых, конечно, мрачных красках. По ее мнению, это был один сплошной кошмар. И однако ж, Советы продолжали существовать, и каждый новый день в их существовании был новым поражением газетной кампании. Рабочие не только моглистоять во главе правительства. Рабочие уже стояливо главе правительства. В этом не оставалось уже никаких сомнений.

В силу этого в каждой стране рабочее движение разбилось на две главные партии; члены одной считали, что рабочие их страны должны были последовать примеру русских рабочих — сорганизоваться и сейчас же начать все для этого делать; члены другой партии считали, что в их стране этого делать было нельзя, и все подобные попытки считали безумием. Такое разногласие проявлялось во всех решительно партиях, во всех мыслящих центрах. Социалисты подразделялись на тех, кто желал следовать России, и на тех, которые этого не желали, То же самое происходило и в партии анархистов и во всех остальных: одни желали предоставить Советам право действовать самостоятельно, оставив их в покое; другие желали помогать капиталистам их низвергнуть.

Для Бэнни эта борьба воплощалась в семье Менциесов. Папа Менциес был прежним, заграничным социал-демократом, активным работником в союзе портных. Из всех его детей две дочери разделяли убеждения их матери, набожной еврейки, верной традициям старины, проводившей дома все праздничные ни в слезах и молитвах о спасении душ домашних, которых Америка оторвала от веры их отцов и заставляла по субботам работать. Рашель и старший мальчик, Яков, были, как и отец, социалистами, а два младших — Джо и Икей — считались "представителями левого крыла" и требовали диктатуры пролетариата.

В один прекрасный день Бэнни получил от Рашели письмо.

"Дорогой м-р Росс, — писала она (она всегда называла его так, представляя этим исключение из всего класса, считая, что ее достоинство требовало именно такой формы обращения с человеком, стоявшим настолько выше ее на общественной лестнице). — Дорогой м-р Росс мы вернулись домой, собрав все сливы, которые только росли в Калифорнии, и на следующей неделе отправляемся на сбор винограда. Вы как-то говорили, что хотели бы побывать на митинге местных социалистов. Завтра вечером будет очень большой митинг в помещении союза портных, и мой отец и брат будут рады, если вы приедете их послушать".

В ответ на это письмо Бэнни послал телеграмму, в которой приглашал старого социалиста и его четырех детей перед митингом отобедать с ним в каком-нибудь ресторане. При этом он сделал маленькую бестактность, выбрав очень дорогой ресторан. Он хотел доставить этим удовольствие и совершенно не подумал о том, что они будут чувствовать себя очень не по себе в великолепном зале ресторана среди нарядной публики. Да, безусловно, легче верблюду пройти через игольное ухо, чем богачу стать на точку зрения неимущих!