Рикквед полюбовался на Леа, сидевшую в седле как влитая, пришпорил коня и скоро догнал племянницу. Всадники снова перевели лошадей на шаг, но теперь принцессе не терпелось: она то и дело пыталась пустить кобылку вскачь. За день пути до столицы Леа совсем потеряла покой – хотела отказаться и от завтрака, и от обеда, лишь бы поскорее попасть домой. Рикквед строго отчитал девочку, указав, что надо думать не только о себе, но и о животных: лошади после стольких дней пути нуждались в отдыхе.

Наконец на горизонте выросли белые крепостные стены столицы.

Леа ехала, привстав в стременах, ее лицо горело румянцем нетерпения.

У городских ворот ее высочество оглянулась и жалобно посмотрела на дядю:

– Рикки, я хочу сама. Я первая! Не предупреждай, ладно?

– Ты хотя бы позволишь проводить тебя до дворца? – поинтересовался Рикквед.

Принцесса лукаво улыбнулась:

– Только до дворцовой стены! Отведешь мою лошадь в конюшню?

Его светлость понятливо усмехнулся, разгадав замыслы племянницы, но счел своим долгом предупредить:

– Сильно не пугай родных, пожалей их здоровье.

Девочка, серьезно кивнув, накинула капюшон плаща, скрывая лицо.

Городская стража не стала задавать лишние вопросы брату короля, пропустив его со спутником в город. Дядя и племянница расстались у королевского сада. Леа гибким зверьком перемахнула через стену и исчезла среди деревьев. Рикквед некоторое время постоял, прислушиваясь, а потом неторопливо тронулся вдоль улицы по направлению к узорчатым дворцовым воротам, где скучала на посту королевская стража.

– Мама! Отец!

Запыхавшийся Эдвин птицей взлетел по лестнице, серые глаза горели нетерпением. Он, невежливо растолкав придворных дам, кинулся к матери:

– Мама, он вернулся!

– Кто вернулся? – Королева оторвалась от книги и с недоумением посмотрела на сына.

– Ветер вернулся!

Роанна устало вздохнула:

– Какой ветер? Успокойся и объясни толком, почему ты так кричишь.

Мальчик, отдышавшись, уже спокойнее сказал:

– Мама, грифон вернулся! Грифон Леа вернулся, – произнес младший принц громким шепотом, не сводя с матери взора.

Ее величество, резко встав, выронила книгу из рук:

– С Леа?

Принц слегка смутился:

– Нет, один.

Королева снова села в кресло, прикрыв рукой заблестевшие от слез глаза.

Эдвин прижался щекой к материнскому плечу и сказал:

– Леа едет домой, я знаю! Она скоро будет дома!

Ее величество, грустно улыбнувшись, попыталась пригладить непослушные вихры сына:

– Эдвин, нам всем не хватает нашей малышки, но еще восемь лет ждать. Понимаешь? Восемь лет!

Мальчик, отстранившись, упрямо вздернул подбородок и даже притопнул ногой:

– Нет! Леа едет домой. Я пойду ее встречать!

Он резко развернулся и выбежал из зала. Королева, моргнув, беспомощно посмотрела мальчику вслед, по ее щеке сползла одинокая слеза – как же Роанна хотела, чтобы слова сына оказались правдой!

Принц, выбежав из покоев, остановился в размышлении, где ему лучше подкараулить сестру. Он не сомневался ни на секунду в том, что она появится: раз грифон вернулся в конюшню, значит, его хозяйка недалеко! И будь Эдвин на ее месте, он постарался бы прокрасться во дворец незаметно.

Так, торжественный въезд через ворота отменяется! Что остается? Сад, задний двор и конюшни? Днем на заднем дворе и в конюшнях полно слуг, значит – исключено, умная сестренка это учтет.

Эдвин довольно ухмыльнулся и, уже не спеша, двинулся в сторону сада, на ходу обдумывая, какое из деревьев лучше выбрать для наблюдательного поста, представляя, как удивится неожиданному появлению брата Леа, и сочиняя на ходу приветствие.

Солнце неотвратимо клонилось, а сад оставался по-прежнему тих и пустынен.

Эдвин уже пару часов маялся на дереве. Он успел проголодаться, порвать рукав рубахи, зацепившись за острый сук, и теперь развлекался тем, что исподтишка обстреливал из трубочки горохом влюбленную пару, устроившую себе под соседним деревом свидание.

Военные действия его высочество считал полностью оправданными – нашли время и место обниматься, всю затею сорвут!

На даму, как у настоящего мужчины, рука принца не поднялась, поэтому доставалось ее спутнику – молодому графу Вардису, близкому другу Герэта. Твердые горошины больно щелкали по шее графа, заставляя его поминутно оглядываться. Настроение стрелка постепенно улучшалось – мальчик упивался своей недосягаемостью для мести жертвы. Ко всему прочему, немалую роль в этом развлечении, столь обидном для самолюбия незадачливого ухажера, сыграла личная неприязнь – Вардиса его высочество не любил.