– Вы можете быть довольны: наша дорогая сестра Элизабет наконец-то поднялась с постели. Она еще не совсем здорова, но чувствует себя намного лучше. Она спустится сейчас в приемную.

Некоторое время спустя сестра подошла к Аньес; Элизабет была очень бледная, но с более оживленным выражением лица. Аньес бросилась ее целовать.

– Дорогая. Я так счастлива, что ты вновь можешь ходить!

Они долго смотрели друг на друга, держась за руки и пытаясь понять подлинное состояние друг друга.

Аньес спрашивала себя, является ли это улучшение началом выздоровления сестры. Элизабет думала о том, что сестре стало бы легче на душе, если бы она открыла ей свою тайну. С виду Аньес была спокойна, и хотя лицо ее светилось счастьем и надеждой, на нем можно было заметить следы беспокойства. В жестах ее и улыбке была какая-то нервозность и тревога.

– Итак, о чем это мы? – спросила Элизабет покровительственным тоном, каким она иногда разговаривала со стариками. – У тебя тоже дела сейчас лучше?

– Намного лучше, почти отлично.

– Почти? – переспросила сестра. – Чего же тебе еще не хватает, чтобы ты чувствовала себя по-настоящему спокойной?

– Чудо на полпути, – ответила Аньес. – Теперь нужна помощь Неба.

– Оно поможет, Господь справедлив. Можешь ли ты хоть теперь рассказать мне, как у тебя дела, и что это за тайна, которая так тебя мучает?

Аньес покраснела, как это бывало с ней в присутствии Джеймса. Она опустила голову, одновременно смущенная и счастливая.

– Я влюблена, – сказала она.

– Ты влюбилась? И это тебя так мучает? Вот что значит человеческая любовь – мучение? Я знаю только одну любовь, которую ничто не омрачает, которая само блаженство. Видишь, я в лучшем положении. А почему ты страдаешь? Мужчина, которого ты любишь, тебя не любит?

– Все прошлое не имеет значения, а все остальное неважно, – ответила Аньес, склонив голову на плечо сестре. – Теперь я знаю, что меня действительно любят.

– Итак, все складывается наилучшим образом? Кто же этот человек?

– Американский морской офицер.

– Морской офицер и американец? Да рассказывай же быстрее!

Аньес говорила долго, вполголоса, полузакрыв глаза, даже не обращая внимания на статую святого Жозефа. Между тем добрый святой знал о многих вещах, о которых не ведала Элизабет; если ему и было приятно слышать иные слова, кроме призывов на помощь, и не бояться на этот раз быть наказанным, то он также знал, что с его ролью заступника еще не покончено.

Когда Аньес замолчала, сестра, еще не совсем успокоенная, спросила:

– И ты уверена в этой взаимной любви?

– О да, – ответила Аньес, – убеждена. Он хочет на мне жениться, и как можно скорее.

– К чему такая спешка?

– Его можно понять: он должен вернуться через месяц в Сан-Франциско и увезти меня с собой.

Элизабет помолчала в раздумье.

Аньес продолжала:

– Ты знаешь, я ему часто о тебе рассказывала. Он знает о приюте.

– Он, вероятно, протестант?

– Нет, католик из Бостона.

– Там ведь тоже есть наш приют. Он его посещал?

– Ты сама спросишь его об этом. Могу я прийти завтра, в два часа, чтобы познакомить тебя с ним?

– Я еще не совсем здорова, – с неуверенностью сказала Элизабет.

– Увидишь, Джеймс будет для тебя самым лучшим лекарством.

– Только для меня?

– Для нас двоих, – признала Аньес. – Ты видишь, я не страдаю больше. Наконец-то я счастлива!

– Но что же все-таки тебя мучило?

– Я тебе расскажу об этом позже, – ответила Аньес. – Давай сейчас думать только о хорошем.

– Тогда приходи скорее с твоим чудесным знакомым. Только я буду смущаться… Он будет в форме?

– Конечно. Ты знаешь, что он тебя уже любит.

– И мне хотелось бы полюбить его.

– До завтра, дорогая.

Аньес убежала, но на этот раз не для того, чтобы скрыть свое смущение или слезы. Она спешила вернуться к делу, которое она только начала, и за которое ей предстояло еще столько бороться! Во что бы то ни стало, ей нужно отвоевать свое счастье. Чувствуя поддержку, выражавшуюся в любви Джеймса и в нежности Элизабет, на какие только жертвы и усилия не была она способна?

В этот вечер Аньес вернулась домой поздно. Ей совсем не хотелось возвращаться в квартиру на улице Фезандери, где ее ждал человек, который был ей отвратителен.