А вот письмо из другого края страны, с целины. Пишет Леонид Козуб из Есенкульского совхоза Карабалыкского района Кустанайской области:

«Я работаю трактористом в совхозе. Сейчас у нас горячее время: убираем хлеб и пашем зябь. В каждой бригаде имеется по нескольку уполномоченных. Помощь и совет от них в работе один: «Давай, давай! Поднажми смелей!»

Я хочу задать вопрос: что значат эти газетные строки: «с невиданным энтузиазмом», «с небывалым подъемом», «с огромным воодушевлением» — в тех случаях, когда за ними не стоит дело? Эти фразы пусты, одни и те же, без конца и края и без изменений, неживые, шаблонные. Кто за это ответит?

Извините, если не так написал. Я не мастак в этом деле, всего лишь рядовой труженик-хлебороб».

Не стоило автору письма прибедняться. Он все правильно понял и точно сформулировал. И ответ на его вопрос может быть только один: возвращение каждому высокому слову первоначальной его силы и весомости. За это мы все должны бороться. И Леонид Козуб тоже: ведь он не хочет терпеть, он пишет в газету и требует уничтожить шаблоны, дать права только живому, настоящему слову.

Читатель из молдавского города Бендеры пишет об особой ответственности за слово всех, кто имеет отношение к газете, книге, радио. Он осуждает «наущение на славословие».

Может быть, это не очень точно сказано, но мысль автора письма достаточно ясна. В самом деле, мне недавно пришлось читать сочинение моей доброй знакомой, ученицы пятого класса Кати. Это сочинение на тему «Наш двор» было написано в высшей степени «лакированно». Кроме нового благоустроенного дома во дворе торчало несколько кособоких дорогомиловских избушек. Но сочинительница ими пренебрегла и бессовестно утверждала, что «все ребята нашего двора живут в светлых и прекрасных квартирах». Когда я пристыдил ее, моя пятиклассница чуть смутилась и сказала:

— Но все же так пишут!

— Кто все? Ребята вашего класса? — с некоторой надеждой спросил я.

— Нет, вообще все.

Конечно, одиннадцатилетняя собеседница слегка перегнула. Но я не посмею утверждать, что у нее вовсе не было оснований так говорить. Достаточно вспомнить хотя бы потоки барабанных «табельных» стихов, появляющихся к каждой дате.

Главный конструктор судоподъемных сооружений лауреат Государственной премии Олег Афанасьевич Фирсов пишет о том, что изобилие таких стихов «привело к снижению представления о поэзии».

Читатель И.Д. Выродов из Куйбышева прислал мне целую пачку вырезок: небольшую, но впечатляющую коллекцию образцов газетной трескотни.

«Правлению колхоза и партийной организации следует серьезно заняться производством молока».

Или:

«Доходить до каждой доярки, до каждого скотника, помочь им добиться успехов, создать все условия для высокопроизводительного труда...» и т. д. — вот выдержки наудачу из присланной товарищем Выродовым статьи, взятой им из местной газеты.

Ведь что тут страшно: все эти пустопорожние призывы выглядят вполне благообразно, обыкновенно, нормально. Мы так притерпелись, что совершенно не замечаем противоестественности, дикости подобных поучений.

Авторы писем с гневом пишут о том, что мы еще не считаем чрезвычайным происшествием каждую победу пустословия. Ведь совсем еще нередко большие и важные дела без остатка уходят в слова, улетучиваются бесследно. Приходит на память классическая история с пароходиком. Кажется, он назывался «Катя». Тщеславный капитан достал где-то для этого буксиришки мощный гудок, полагающийся океанскому кораблю. И вот подведомственная ему калоша стала сотрясать океанским ревом тихие речные берега. Но сдвинуться с места она уже не могла: весь пар уходил в гудок. Аналогия тут невеселая. На заводах, на фабриках, в учреждениях некоторые руководители считают своей главной задачей погромче гудеть. И всем нам надо жестко подсчитывать: сколько трудовой энергии расходится впустую, сколько пара «уходит в гудок».

Авторы всех писем единодушны в своей ненависти к суесловию. И, собственно, в моих комментариях нет нужды. Но в некоторых письмах повторяется одна мысль, требующая особого внимания:

«Есть важное обстоятельство, которое лишает статью «Обеспечено мыслью и делом» пятидесяти процентов убойной силы. Нет конкретных адресов. Мне-то они и не нужны. Я понимаю вашу цель и ваши обобщения, но массовому читателю как-то неприятно, когда нет конкретности: имен, названий строек или организаций, дат, адресов!» — пишет москвичка Римма Евгеньева.

Мне, честно говоря, не очень понравилось у автора письма такое отделение себя, «понимающей», от массы «не понимающей». Однако, по сути, это соображение очень серьезное.

Товарищ Немков из Балашихинского района тоже требует непременно и всегда клеймить негодное «конкретно, невзирая на лица». А проектировщик москвич Евгений Ромашков, приветствуя статью, в последних строчках лукаво и понимающе замечает:

«Вы все-таки хитро обошли острые углы! Вы не назвали имен, и это дает повод конкретным виновникам, отбросив газету в сторону, сказать: это не про меня. А многие из них и вовсе не будут читать, если только их не ткнут потом вышестоящие...»