Шрифт:
— Давай… с праздничком! У меня ведь так никого и не было нынче, — только теща вечером приходила да брат забегал. Чаю с пирожными попили, и все дела…
Они выпили: Носов махом, Литвак — крохотными глоточками, смакуя.
— Ну, рассказывай, — доцент отставил рюмку. — До меня донеслись слухи, что ты наладился в аспирантуру к Григорию Александровичу. Что так? Прорезалась любовь к истории права?
— Да нет, это случайно получилось. Но, похоже, у меня нет теперь выхода.
— Как так — у человека нет выхода? Это что — вопрос жизни и смерти? У меня нет другого выхода, кроме как поступить в аспирантуру! Согласись, что это нелепо звучит.
— Действительно же так… На следствии я исчерпался. Не могу больше. Не хочу. Вообще в милиции. Жена волчицей воет. А уйти по-другому — как? Ведь оттуда только с волчьим билетом можно вылететь. Как в положении записано: «За дискредитацию органов внутренних дел». Что мне делать? По-хорошему уйти — не получается, я пробовал уже… Преступление теперь совершить? Не дорога ли цена? А если я очно поступлю в аспирантуру — они не имеют права не отпустить, верно?
— Ты три года по распределению отработал? Отработал. Ну и все, и пошли их! Напиши рапорт и бастуй, не выходи на службу. Уволят, куда они денутся! Поканителят, да и уволят.
— А на что я все это время жить стану? Потом — мне ведь от них характеристика нужна, чтобы я в нормальное место мог устроиться, — кто мне тогда даст ее?
— Это уже твои заботы. Я только говорю, что этот путь куда честнее того, что ты выбрал.
— Яс-сно… — сквозь зубы произнес Носов. — Значит, не советуете… под сомнение ставите мою порядочность…
— Давай-ка пойдем прогуляемся, — предложил Литвак. — Не будем горячиться…
Под шустрыми взглядами дочерей-подростков Носов обулся, и они вышли на улицу. Тепло, весна. Как пахнет от земли и от деревьев…
— Трудно стало жить, — сказал вдруг Илья. — Трудно! Вязко как-то, противно…
— Может, кажется — перетрудились, перенапряглись, — так тоже бывает…
— Я считаю, что тебя просто подставляют.
— Кто?! Да вы что такое говорите, Илья Романыч?..
— Слушай, слушай меня… Я изучил твою ситуацию, и можешь мне верить. Я ведь ничего не имею против того, чтобы ты учился в аспирантуре у Морсковатых. Он неплохой, безвредный мужик, безвольный только, трусоватый, он ради собственного покоя хоть на что согласится. А тут, поскольку инициатива относительно тебя исходит из парткома — они с Мухиным и завибрировали. Хоть кандидатура в аспиранты и была утверждена уже факультетским ученым советом. Есть у него такой Костя Томилин. Хороший парень, умница. Я хотел его на третьем курсе в свой кружок переманить, да он не поддался. И вот — отработали назад. Нет, я бы костьми лег, не дал. Ты слушай, Миша, — доцент остановился, взял Носова за рукав, — не суйся лучше в это дело, а? Право, так будет лучше. И честнее. Учти: на факультете все знают, каким путем тебя стараются к нам затащить. Отсюда — соответствующее будет и отношение.
— Что вы меня пугаете? — разозлился Носов. — Я к вам как к человеку, думал, поможете, подскажете — а вы какие-то гадости говорите… Как я теперь откажусь от аспирантуры, вы подумайте?! Когда уже и жена, и на работе все знают… Что я — такой уж глупый, что ли? Все равно чего-нибудь накатаю за три-то года. Не напишу — тоже невелика беда. Зато хоть огляжусь немного, жизнь снова увижу. Я ведь в кошмаре живу: грязь, пьянь, воры, педерасты… Нет, буду поступать. А тот парень пускай на мое место определяется — узнает хоть, что почем…
— Что ж, — подумав, сказал Литвак. — Несколько лет на следствии — действительно не потеря. Глядишь, к тому времени я и сам защищусь, тоже аспирантуру выпрошу… К себе буду его звать. Парень способный, из него выйдет отличный трудовик. А ты бы все-таки послушался меня, Миша. Там ведь еще три вступительных экзамена надо сдавать — справишься ли? Или надеешься, что Кириллин тебе все устроит? Он устроит… Но я не думал, что ты такой податливый. Надо крепче держаться.
— Я держался, покуда мог. Не могу больше.
— Дело твое. Давайте, сваливайте эту Клюеву. От нее уже всему вузу житья нет. Теперь на естественные факультеты аж перекинулась, скрытых сионистов и диссидентов там ищет. Вот смех на палочке — не могут выгнать с работы свихнувшуюся бабу! Ну пока, Миша! А все-таки подумай.
Легко ему говорить…
Часть шестая
— Не-ет, ты не ханыга, — говорил бывший следователь. — Ты за просто так меня не замочишь, у тебя руки дрожат… хе-х-хе-е…
Был ветреный вечер, тусклая лампочка горела в убогой каморке. Человек, пришедший сюда с желанием убить хозяина, сидел, горбясь, на табуретке. Вдруг он поднялся, распрямился — и нож упал на стол, перед лицом Носова. Тот отпрянул, загородился ладонями.
— Тогда давай — сам меня добей. Охота мне все это кончить, ей-богу…
— Зачем, зачем? — испуганно спросил Носов. — Ты меня на преступление не толкай — не забывай все ж таки, кто я такой!
— Вот это вы и есть: на убийство, на расстрел отправить — с полной радостью, а чтобы самому — извините, никогда! А какая разница?
— Как же, как же! Это ведь государство обязано карать. И специальных держать людей. Как ты можешь об этом судить, необразованный вахлак?!
— Значит, по-человечески никого уж и осудить нельзя? Только через государство?