Пару мгновений никто не шевелился.

Потом Ласточка отбросила кубок и решительно подошла к упавшему. Он глядел стеклянными глазами в рыжее от сотни огней небо, и лицо у него было как известь. Ласточка наклонилась, щупая у него под челюстью, потом опустилась рядом на колени. Надавила двумя пальцами на зрачок — под пальцами тоненько хрупнуло и потекло слезой, зрачок сжался вертикальной щелью.

Она тряхнула головой, не веря. Лед в глазах?

Оттянула ему губу — слизистая оказалась очень бледной, зубы обведены траурной каймой, при нажатии пальцем на десну остался темный след. Во рту у мертвеца было холодно, словно он уже остыл. Ласточка приблизила палец к лицу — подушечка испачкана кровью. Что с ним такое?

Кто-то поднес факел, стало лучше видно.

— Че с ним, Ласточка?

— Он мертв, Корешок. Похоже, удар.

— Иттить твою через колено! — высказался стражник. — Прям кувырнулся — и привет?

— Такое случается с полнокровными людьми в сильной ярости.

Удар! Как бы не так!

Ласточка смотрела, как капля крови пролилась из ноздрей и потекла по щеке, оставляя едва заметную мокрую полоску, а следом за ней поползла другая, с края губ. Даже при плящущем свете факела было видно, что кровь жидкая, очень жидкая, как разбавленный клюквенный сок.

У мертвых кровь не течет.

Если только в момент смерти она не остановилась, оледенев, в жилах.

Когда она оттает, внутри у бедняги будет каша, подумала Ласточка, вставая. У нее внутри тоже было холодно. И пусто. Голоса столпившихся зевак больно отдавались в ушах. Ласточка поморщилась.

— Ну что, мужики, что вы смотрите? Идите, наконец, за стражей. Пусть заберут покойничка. — Она отряхнула юбку. — Я ему больше не нужна.

— Я ж говорил — беду накличет! — Корешок досадливо махнул рукой. — Как в воду глядел. Видали, парни, что будет, если поднять руку на Смерть?

— Смерть и будет, — ответили ему. — Сам виноват.

Ласточка, раздвинула зевак и выбралась из толпы. Где Кай?

Он отодвинулся с того места, куда отбросил его удар, но на ноги так и не встал. Сидел, скорчившись, уткнувшись головой в колени, обняв сам себя за щиколотки.

— Кай! — Ласточка пошевелила его за плечо, потом присела рядом на корточки. — Что с тобой, эй?

Он поднял голову, разлепил глаза. Скула у него распухла и почернела. Не ответив, Кай вцепился Ласточке в рукав и попытался привалиться к ней.

— Вставай. Пойдем отсюда. Что с тобой?

— Все… ездит… — пробормотал он. — Тошнит… очень.

Ласточка кое-как перекинула его руку себе на плечи, обхватила за пояс.

— Кай, надо встать. Давай, соберись… давай, одну ногу, потом другую… Пойдем домой.

Он замычал, но поднялся.

Площадь, запруженная народом, продолжала праздновать. Кое-где взрывались хлопушки, визжали виолы и бухал барабан. Воз тускло светился алым над волнующимся морем голов, и вот, прямо на глазах у Ласточки, он дрогнул и медленно провалился сам в себя, подняв к небу столб крутящихся искр. Перекрыв музыку, над площадью проплыл долгий тоскливый звук, похожий на вздох.

Художник, возившийся в часовне с положенной на козлы дверью, не замечал ничего вокруг.

Год назад он приехал к Кавену по обету и с тех пор работал над убранством с помощью ученика. Он пережил резню в Верети, голодную зиму и кратковременное вторжение раделева гарнизона.

Кай запретил трогать мастера, тот иногда даже обращался к болотному лорду с мелкими просьбами.

Просьбы у него были чудные — то извести, то воску, то рыбьего клея, то еще чего. Кай помогал, чем мог, когда был в настроении.

Священник сбежал, в часовне больше не служили, что не удивительно.

Но… все-таки…

Раскрашенная статуя святой Невены стояла на алтарном возвышении, капюшон темного плаща опущен, в руках — простая деревянная чаша. У ног жались две серые кошки.

Выше, в полукруглой конхе был изображен Спаситель с мечом в руках, амо эспаданьядо, как звали его на западе. По худым ладоням с ранами от гвоздей и по обоюдоострому клинку стекали алые струйки.

«Не мир пришел я принести, но меч…», по складам прочел Кай и отвел глаза.

Святая Невена молчала, прижимая к груди чашу, молчали ее кошки. Ярко светились черепки с маслом, темнота плавилась, мерцая.

Лаэ, пришедший вместе с ним, то ли из любопытства, ведь найлы были язычниками, то ли еще почему, почтительно молчал рядом.

А я сам…

Кай бездумно коснулся медной ласточкиной сольки, болтавшейся меж ключиц.

Я и сам не знаю, кто я.

Он никогда бы не признался себе, что приходит сюда не для молитвы. Что ему, бродяге, было просить у Госпожи дорог…