— А откуда вам знать, какая она была раньше? Вы у нас недавно… — Разговор явно раздражал Аксинью Федосовну, и в голосе её послышались неприязненные нотки.

Они остановились возле её дома. Электростанция еще работала — механики знали, что собрания никогда рано не кончаются, — и из окон почти каждой хаты лился яркий свет.

Светилось и окно комнатушки завуча. Орешкин, конечно, не спал, и Михаил Кириллович старался говорить как можно тише, Но Аксинья Федосовна, должно быть нарочно, отвечала в полный голос.

— Хорошо, я у вас недавно, — согласился Лемяшевич. — Но давайте говорить откровенно… Рая уже взрослая девушка, притом девушка с фантазией, с богатым воображением… У нее формируется характер. Ей нужна своя среда, нужно быть среди ровесников… — Он снова почувствовал, что говорит слишком книжно, и рассердился на себя. — Короче говоря — зачем вам в доме этот… наш завуч? Его постоянное влияние…

— А-а… — Но это было уже совсем другое «а-а», злое, угрожающее. — Вам завуч на мозоль наступил?

— Да не в завуче дело, ну его! Меня Рая беспокоит.

— А вы не беспокойтесь… Я сама побеспокоюсь о своей дочери… — сказала она громко, но как будто миролюбиво. И вдруг, словно что-то сообразив, наклонилась к нему и зло зашептала — В чём вы подозреваете её?.. Она ещё ребенок… Как вам не стыдно!

— Я ни в чем её не подозреваю, Аксинья Федосовна… Я говорил о её воспитании… Самый факт её ежедневного общения с преподавателем запросто… отрывает её от коллектива.

— Плохой ваш коллектив! Вы его испортили… А теперь хотите свалить с больной головы на здоровую… Вы на себя поглядите… Любят ли вас учителя?..

Она нарочно говорила громко. Лемяшевич услышал, как тихонько скрипнула форточка в окне, и у него пропала охота спорить с этой самоуверенной, самолюбивой и грубоватой женщиной, отстаивать свою правоту. Кроме того, он больно переживал свою ошибку, значительно больнее, чем её необоснованные обвинения. Он решился на этот разговор потому, что был уверен, в особенности после сегодняшнего заседания, что это умный и принципиальный человек. И вот… Когда дело дошло до того, что ей, естественно, дороже всего на свете, куда девался её трезвый ум, её принципиальность! Понимай тут людей! Он молчал.

— Я, товарищ директор, прожила на свете — слава богу… И сама разбираюсь в людях. Так вот вам что думает старая колхозница… Виктор Павлович, которого вы неведомо за что невзлюбили, настоящий человек и учитель. Во всяком случае, не вам чета… А вы не доучились и теперь лезете в чужую душу, словно поп. А я с молодых лет попов не люблю.

Михаил Кириллович оглянулся и в полосе света, падавшей из окна на цветник, увидел длинную тень Орешкина. Ему стало смешно.

— Настоящий человек не станет подслушивать чужие разговоры, — сказал он, удивив Аксинью Федосовну своим неожиданным смехом. А потом привел её в еще большее недоумение, когда совершенно дружелюбно попрощался — Доброй ночи, дорогая Аксинья Федосовна! Всего вам наилучшего!

Это была осень великих сдвигов.

В мастерские МТС, в колхозы, ближе к земле, ехали тысячи людей, оставляя обжитые места. Ехали туда, куда звала партия. Горячая наступила пора в работе городских и сельских партийных комитетов.

Бородка понимал всю грандиозность этой перестройки и поначалу обрадовался, но не будущим результатам её, а самой возможности «поработать в полную силу», «штурмануть» и таким образом показать себя. Но оказалось, что штурмом тут ничего не добьешься. Мало помогала его кипучая деятель-нбсть, его непрерывная езда по колхозам. Чтобы укрепить МТС и колхозы лучшими кадрами, потребовалось нечто иное — иной строй мыслей, иной стиль работы с людьми. Он же пока нашел один выход: настойчиво стал требовать от областных организаций присылки специалистов. То и дело ездил в обком. И вот однажды Малашенко, к которому он заходил запросто, как к старому другу, сказал ему уже не по-дружески, а довольно официально:

— Что это вы, товарищ Бородка, все от обкома требуете? Агрономов вам дай, механизаторов дай, председателей колхозов — тоже. А ваши собственные кадры? Кого из районного актива вы послали в колхозы? Нет подходящих людей? Значит, у вас самые плохие кадры, самый плохой район? А вы нам пыль в глаза пускали. Поглядите, что делается у ваших соседей! Началось настоящее движение за посылку ответственных работников на село. В Сосновке, например, второй и третий секретари сами заявления подали. Пожалуйста… в Базилевичах… в Калиновичах… А вы всё сверху ждете!

Артем Захарович из обкома поехал не в колхозы, а обратно в райцентр, по дороге обдумывая, кого направить в колхозы, с кого начать. И — странное дело! — как он ни раздумывал, как ни перемещал работников, выходило, что и в самом деле очень мало людей стоящих, которых с легким сердцем можно послать председателями колхозов, будучи уверенным, что они не подведут, что с ними можно будет выполнять любые задачи. Третий секретарь? Туберкулёзник, каждый год на полгода из строя выбывает. Второй секретарь? Этот ничего, пожалуй, смог бы. Но кто ж останется тогда в райкоме? Заведующий сельхозотделом и заместитель председателя райисполкома? Эти и в конюхи не годятся, не то что… «Да-а…, подобрал кадры, товарищ Бородка, — кольнул он самого себя. — Кого же всё-таки? Лемяшевича?» Видно, здорово въелся ему в печёнку этот Лемяшевич, что он так часто о нем вспоминает. «Нет, не подойдет… Если б он был специалист, а так — снова можно погореть. Прокурора? Что ж! Этот сможет… Пускай идёт поработает. Это ему не красивые слова говорить! Пускай оттуда, из колхоза, покритикует. Кого еще? Редактора? Тоже может… Человек с большим чувством ответственности за дело. Такой не подведет… Директора крахмального завода можно…»