— В сельской школе в первую очередь должен быть биологический кабинет. А вы не подумали об этом, Михаил Кириллович…

Внезапно с грохотом отворилась дверь, и в учительскую пулей влетел ученик. Он едва удержался на ногах и остановился возле Данилы Платоновича. Ядя прыснула, но, заметив серьёзные лица остальных преподавателей, прикрылась косынкой. Смущенный и испуганный мальчуган, ученик пятого класса, не дожидаясь допроса, притворно всхлипывая и не поднимая головы, оправдывался:

— Меня п-пихну-у-ли…

— Ах, бедняжка, его пихнули! — зло, с издевкой и в то же время как бы радуясь, что нашел себе жертву, пропел Орешкин и строго закричал — Тебя толкнули, потому что ты подсматривал в щель.

— И другие подсматривали.

— Ты о себе говори… О себе! Ты и в прошлом году хулиганил.

— Я ничего не делал. — Мальчик утер рукавом нос.

— Иди… и больше не подглядывай, — вмешался Лемяшевич, которому не понравился тон завуча.

Орешкин вышел следом за учеником, должно быть, чтобы продолжить расправу.

— Я б таких выгоняла из школы, — бросила Майя Любомировна.

— За что? — удивленно, даже с возмущением спросила Ольга Калиновна. — Ваня — хороший ученик. Поэт. Стихи пишет… Непоседа. Ну и что ж? Мы сами были такими… И сразу кричать — хулиганишь. Нельзя так!

— Детей надо любить, — серьёзно сказала Марина Остаповна.

Ковальчук многозначительно хихикнула, и Лемяшевич удивился, увидев, как Марина Остаповна, эта женщина, которую, казалось, никогда и ничем смутить нельзя, вдруг вся вспыхнула, лицо её передернулось и сразу подурнело.

В этот момент за дверями снова послышался тонкий, язвительный голос Орешкина:

— Иди, иди, голубок! Герой! Рыцарь без страха и упрека! Там ты был смелее! А?

Дверь отворилась, и через порог нерешительно и тяжело перешагнул Алёша Костянок, бледный, с дрожащим подбородком. Он взглянул на директора и потупился.

Лемяшевич почувствовал, что сам краснеет. Настороженно поднялся Бушила, повернулся к двери Данила Платонович.

— Пожалуйста, полюбуйтесь на этого героя, учинившего в классе Мамаево побоище! А? Как вам нравится? — торжествующе и злорадно говорил Орешкин. — Застегни ворот.

Алёша стал застегивать воротник помятой рубашки и никак не мог найти пуговицу: пальцы у него дрожали.

Лемяшевич заметил, как неловко почувствовали себя все преподаватели, как они отводят глаза, точно им всем стыдно.

— Алёша? — коротко спросил Данила Платонович. Алёша поднял голову, дернулся к нему.

— Данила Платонович! Хлопцы хотели меня качать… И всё.

Он сказал это «и всё» с такой искренностью, что всем сразу стало легче. Данила Платонович подошел, ласково взял юношу за плечи, повернул к двери.

— Иди на урок, Алёша.

А сам, сердито засопев, начал перекладывать на столе тетрадки, как бы разыскивая что-то очень важное и срочно ему необходимое. Адам Бушила, сжав кулаки, угрожающе шагнул к Орешкину.

— Ты — педагог!.. Надо знать меру!

— Какую меру? По-вашему, пускай на головах ходят? Пускай ломают, бьют? Так-то мы укрепляем дисциплину! А? Вы сами её нарушаете! Вы заступаетесь за свояка! Товарищ директор! Я прошу меня поддержать… Это старая история!

— Спокойно, товарищи.

Лемяшевич, так же как и Бушила, был возмущен бестактным поступком завуча, но выказать своё возмущение не мог. Что надо сделать, сказать, чтоб правильно разрешить вопрос, как подобает директору?

Данила Платонович повернулся к Орешкину, внимательно разглядывая его, тихо просил:

— Зачем вы испортили нам настроение?

— Я? — смешался завуч. — Кому? Почему я?

— Мне… Всем нам… Костянку… Классу… В такой день! Алёша — не ребенок. Алёша — взрослый человек… Поймите это!

— Взрослых тоже приучают к дисциплине, — дерзко и самоуверенно ответил Орешкин.

Данила Платонович вздохнул и отвернулся. Бушила демонстративно вышел, хлопнув дверью.

Пора было давать звонок, и Ольга Калиновна, взяв со стола колокольчик, громко зазвонила почти над самым ухом завуча; она знала, что Виктор Павлович терпеть не мог, когда звонили в учительской.

В десятом классе шумели и баловались так же, как в пятом. В первый день занятий десятиклассники чувствовали себя такими же детьми, как и все остальные. Никто ничем не был озабочен в это утро: ни плохой отметкой, ни нерешенной задачей или невыполненным упражнением.