— Ой, уже стемнело, а у меня корова ещё не доена! — спохватилась Аксинья Федосовна, доставая из печи сковороду.

— Так иди подои, а я погляжу за печью.

— Боюсь — подгорит у тебя все.

— Так давай я пойду подою. Где подойник?

— Нет, нет, Раечка! У коровы сосок болит, она не стоит спокойно. Того и гляди брыкнет.

Раиса прошла из кухни в комнату, переложила на столб с места на место вилки и ножи, потом подошла к пианино, стоя принялась наигрывать простенькую мелодию популярной песни «Каким ты был…»

Мать не удержалась, чтоб лишний раз не полюбоваться на дочку. Забыв обо всех делах, она стояла в проёме двери, опершись на ухват, раскрасневшаяся, счастливая, и с умилением смотрела на Раису. Если б не работа, кажется, глаз не сводила бы она со своей красавицы! С каждым днем девушка все расцветает. И как хороша она на фоне этого черного пианино в цветистом платьице, с двумя толстыми черными косами на худеньких плечах!

Когда наконец всё было готово и корова подоена, Аксинья Федосовна забеспокоилась: почему так долго нет квартиранта и гостя?

— Раечка, пойди позови Данилу Платоновича, ему интересно будет.

Девушка охотно согласилась.

Хаты их стояли рядом, почти не отличаясь друг от друга, — старые, большие, лучшие в той половине деревни, которая не сгорела во время войны. Жили они всегда дружно, как самые близкие люди. Аксинья Федосовна всей душой любила старого учителя и после смерти жены взяла на себя заботу о нём. Раиса с детства привыкла к Даниле Платоновичу и до школы называла его дедушкой.

Данила Платонович что-то мастерил — строгал дощечку. На кухне у него стоял маленький верстак, на полочках поблескивали аккуратно разложенные инструменты: рубанки, пилки, дрель, долота всех калибров. Обычно он делал рамочные ульи и потом отдавал их в колхоз или кому-нибудь из односельчан, у кого были пчёлы или кто собирался их завести.

— Вам Наталья Петровна велела лежать, а вы работаете, — укоризненно сказала Раиса, входя.

Данила Платонович ласково посмотрел на нее поверх очков.

— Лежать, лежать! А может, мне вредно лежать? — с недовольным видом отвечал он, но Раиса знала, что это он нарочно.

— Тогда идемте лучше к нам, У нас гости… Новый директор.

— Мне велели лежать, и я лучше полежу! — уже и в самом деле недовольно отвечал он и, сняв очки, пошел в комнату.

Раиса как-то смутилась, сейчас она чувствовала себя уже не соседкой, а ученицей. Она поняла причину его недовольства, и у нее не хватило решимости сказать что-нибудь в оправдание свое и матери. Но она робко двинулась за ним в большую комнату, где было много книг и цветов и всегда сладко пахло мёдом и травами. Возможно, что она сказала бы ещё что-нибудь, попросила Данилу Платоновича не обижать их, но её опередила бабка Наста. Этой совсем глухой старушке давно пошел девятый десяток; ещё до революции она работала сторожихой в школе, потом жила у Шаблюков.

— Раечка, медку хочешь? — прошамкала она беззубым ртом. Она спрашивала это каждый раз, и Раиса возненавидела мёд, её вопросы, да и самую бабку невзлюбила.

Данила Платонович уселся в старое мягкое кресло, посмотрел на девушку. Она стояла, опустив голову, непривычно тихая и смущенная. И он сказал уже спокойнее:

— Не люблю я этих уловок твоей матери. Человек ещё не огляделся, никто его не видел, никого он повидать не успел… Ни гордости у вас нет, ни… — Шаблюк поморщился.

— До свидания, Данила Платонович, — чуть слышно прошептала Раиса и торопливо вышла. Скверно было у неё, на душе: стыдно и горько, хотелось плакать.

Матери она грубо сказала:

— Шаблюк не придет.

— Почему?

— Не желает.

— Чего он капризничает, как дитя? Я сама схожу.

— Не надо, мама, — решительно запротестовала Рая.

— Почему?

— Ему Наталья Петровна велела лежать, и он лежит.

Мать кротко согласилась:

— Не надо так не надо. Без него веселее будет.

Лемяшевичу сначала понравилось в гостях. Давно уже он не ел таких вкусных блюд. Столовые с их однообразным меню: борщом, постными котлетами — страшно надоели. А тут что ни подавала хозяйка — как говорится, пальчики оближешь: и жареные окуньки, и яичница какая-то особенная, и налистники в масле, и ещё много разных закусок. Понравилась и сама хозяйка, этакая работящая колхозница, дебелая, сильная, которая, пожалуй, может выпить наравне с мужчинами и по-мужски обсудить любое дело. Одним словом, женщина из числа тех, о которых великий русский поэт сказал: «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет». Бросалась в глаза её зажиточность: в комнате новые обои, гардины на окнах, дорожки на полу, пианино. А на пианино — большой букет цветов и многочисленные фотографии знаменитых артистов, преимущественно оперных.

Но артисты эти и заставили насторожиться Лемяшевича. Вообще, чем внимательнее он приглядывался к Раисе, тем меньше она ему нравилась. Собственно, не то что она. Она красавица, совсем уже взрослая девушка. Не нравилось ему, как она себя держала. Правда, за столом она сидела молчаливая и как будто печальная или смущённая: краснела, когда к ней обращались, не поднимала глаз. Но шло это, как заметил Лемяшевич, не от скромности, а от кокетства, от самолюбования. Откуда взялось это у деревенской девушки? Орешкин? Его влияние? Но ведь он всего полмесяца у них на квартире… И притом театральными его манеры показались Лемяшевичу только при встрече. А здесь Орешкин держался значительно проще и естественнее. Сидел за столом в синей сатиновой рубашке, пил мало и не принуждал пить ни гостя, ни хозяйку, а только заботливо угощал:

— Грибки жареные, Михаил… — Лемяшевич заметил, что уже который раз Виктор Павлович проглатывает его отчество, как будто бы забывает. — Пожалуйста… Любите собирать грибы? Здесь простор для этого занятия. Я раньше не любил, а в Криницах меня научили понимать, какая в этом поэзия… Выйдешь до рассвета… Вымокнешь в росе… Заблудишься… А?.. Раиса покажет вам лучшие грибные места.

— После дождика могут боровички пойти, — сказала Аксинья Федосовна и вздохнула: — Эх, кабы не лён, сходила бы и я с вами! Начали ленок выбирать.