— Так же, как вы хотели видеть меня?

— Нет, — сказал Ганнер, — не совсем так.

— А почему вы так уверены, что она не замужем и не живет в Новой Зеландии?

— Я нашел ее фамилию в лондонской телефонной книге.

Минуту-две я молчал. А он изучал свои руки. Я сказал:

— Я спрошу у нее.

— В самом деле? Это будет очень любезно с вашей стороны. И так или иначе дайте мне знать об этом письмом — либо на работу, либо на Чейн-уок. Я свободен в среду вечером или в будущий понедельник.

— Я дам вам знать.

— Благодарю вас.

Он произнес это топом, дававшим понять, что разговор окончен. Я постоял, потом, поскольку он по-прежнему не смотрел на меня, повернулся на каблуках и пошел к двери. У порога я остановился.

— Кстати, я направил прошение об отставке.

— Отлично. Мне остается лишь повторить мои добрые пожелания и еще раз попрощаться с вами.

— Прощайте. — Я вышел.

Я пулей слетел с лестницы и выскочил на улицу — опять-таки без пальто. Восточный ветер пронизывал желтоватую мглу. Я добежал до ярко освещенной телефонной будки.

— Кристел. Привет. Это опять я. Похоже, у нас сегодня день телефонных разговоров.

— Привет, мой хороший.

— Кристел, слушай. Я видел Ганнера. Молчание.

— Слушай, он хочет видеть тебя. Молчание.

— Он говорит — ненадолго, всего один раз. Сказать ему, чтоб убирался к черту?

— Вы говорили о?..

— Нет, конечно, нет. Он ничего не сказал, и я тоже. Но, Кристел, дорогая моя, тебе вовсе не обязательно встречаться с ним. Я просто счел нужным сказать тебе — было бы неверно, если бы я не сказал, но, право же, в этом свидании нет никакого смысла, и ты только расстроишься…

— А она знает?

— Нет, не знает.

— Ты уверен?

— Да. Она говорила… Неважно, я уверен, что она не знает. Ганнер не хочет, чтобы ты пришла к нему домой, он сам приедет к тебе.

— Приедет сюда?

— Да, а почему, собственно, нет — он ведь не Господь Бог. Но, право же, я считаю…

— Да, я увижусь с ним.

— Кристел, ты вовсе не обязана…

— Я хочу. Когда он приедет?

— О Господи, он сказал, что в среду вечером… или в будущий понедельник…

— Скажи ему — в среду.

— Но ведь по средам прихожу к тебе я.

— Я должна увидеть его, мой хороший… а до понедельника я просто не в состоянии ждать… я хотела бы видеть его… как только он сможет прийти…

— О, да ладно. Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Так я скажу ему — в среду, между семью и восемью.

Я положил трубку и продолжал стоять, точно парализованный, в ярко освещенной будке, пока человек, дожидавшийся снаружи, нетерпеливо не забарабанил по стеклу. Следовало ли мне говорить ей?

Я медленно пошел назад, на службу. На столе лежало официальное письмо, в котором говорилось, что моя отставка с сожалением принята, и указывалось, что, поскольку мне еще не исполнилось пятидесяти, я не имею права на пенсию. Я написал Ганнеру записку, в которой дал ему адрес Кристел и сказал, что она готова встретиться с ним в среду, между семью и восемью. Реджи и Эдит играли в морской бой. Исключительно по доброте душевной они предложили мне сыграть с ними. Выглядел я, должно быть, ужасно.

В пять часов я вышел из здания. Холодный желтый воздух, который, по сути дела, никак нельзя было назвать дневным светом, сгущался в сырой туман. С реки катились большие рваные клубы темно-желтой ваты. Я уже шагал вместе с обычной толпой в направлении станции Вестминстер, когда почувствовал, что следом за мной идет Бисквитик. Дойдя до угла площади Парламента, я не свернул к станции метро, а пересек мостовую и очутился на большом острове посреди площади, где стоят статуи. Оставив в стороне памятник Черчиллю, я прошел немного дальше и опустился на скамью напротив Биг-Бена, под памятником Диззи [58] (мне всегда нравился Диззи — мистер Османд привил мне любовь к нему). На минуту я подумал, не потерял ли я в этом маневре Бисквитика, но она появилась в сгущавшихся сумерках и села рядом со мной. Потоки транспорта обтекали нас, туман скрывал нас, поблизости никого не было. На Биг-Бене пробило четверть. У меня вырвался стон, я обхватил руками Бисквитика, ткнулся головой ей в плечо, потом просунул нос под опущенный капюшон ее драпового пальтишка, щекой почувствовал сквозь грубую ткань ее хрупкую ключицу.

— Бисквитик, я человек конченый, я не могу больше этого выносить, они убивают меня.

— Нет, нет…

— Я даже работу потерял. Послушай, Бисквитик, что ты все-таки обо всем этом знаешь?

— Ничего. Откуда мне знать — я всего лишь служанка. А вы не хотите мне рассказать? Может, я сумею вам помочь.

— Я тоже слуга. Возможно, мне удастся наняться куда-нибудь дворецким. Может, леди Китти возьмет меня.

— Расскажите мне, Хилари, пожалуйста.

— А я уверен, что ты знаешь все, ты, скрытная восточная девчонка. Зачем ты, кстати, снова явилась? Я считал, что мы уже распростились с тобой.