Я застыл. Затем повернул назад. Я был абсолютно убежден, что это так, и все же решил проверить. И зашлепал вверх по лестнице. Кабинет Темплер-Спенса, — а теперь, должно быть, Ганнера, — находился в бельэтаже, на piano nobile, [50] почти рядом с лестницей. Поднявшись до конца пролета, я свернул в широкий, устланный ковром коридор. Женщина в меховом пальто стояла у кабинета Ганнера — она уже взялась за ручку двери и обернулась. Я на секунду застыл — она смотрела прямо на меня. Она не только знала, что я вернулся и последовал за ней. Она знала, кто я.

Я поспешил ретироваться. Чуть ли не бегом выскочил из здания. И все твердил себе снова и снова, что несомненно ошибся. Несомненно, ошибся. Во взгляде, который в течение секунды она устремила на меня, было узнавание. Однако же она никак не могла знать, кто я. Просто у меня мания преследования, вернулась старая болезнь, которой я так страшился. Я шагал и шагал по улицам. Через какое-то время обнаружил, что нахожусь у подножия башни Почтамта. Я заходил в несколько баров и пил виски. Есть я ничего не мог. Подумал было о том, чтобы не возвращаться на службу. И все же вернулся около трех. Надо держаться установленных правил, рутины. Я должен сидеть за своим столом. Должен сделать над собой усилие и работать. Не должен весь день бродить по Лондону.

— Послушайте, Хило, три часа на обед — это не дурно!

— У Хилари такой вид, точно он пропустил стаканчик-другой.

— Хилари, Хилари-и…

Я снова сделал вид, будто с головой ушел в работу. Я даже дважды прочел одно дело, но так ничего и не понял. Девушка, работавшая в Архиве, — Дженни Сирл — принесла чай, так как Скинкер подцепил грипп. Она поинтересовалась, все ли у меня в порядке. Вошел Артур с грудой материалов. Он тоже с тревогой посмотрел на меня. Погладить меня он не посмел, но положил руку на стопку бумаг таким жестом, который неким таинственным образом на языке человеческих знаков выражает сочувствие.

Я все еще ощущал запах духов леди Китти, словно он пропитал мою одежду, пока она проходила мимо. Я попытался представить себе ее лицо, но лишь смутно видел перед собой темные волосы и темные глаза. Темно-синие? Темно-карие? К этому времени я уже твердо решил, что все это мне показалось. Она никак не могла знать, кто я. Возможно, она почувствовала, что кто-то поднялся по лестнице следом за ней — какой-то любопытствующий нахальный клерк. Она, наверно, даже не заметила меня, когда я спускался вниз. Она-то ведь к той истории никакого отношения не имеет. Хотя сейчас мне пришло в голову, что я ни разу не задумывался над тем, как Ганнер обрисовал своей второй жене гибель первой. Я просто не в силах был заставить себя вызвать в памяти образ Ганнера — как он говорит, что думает, как мыслит, и я постарался закрыть для себя эту тему.

На улице уже стемнело. Голова у меня раскалывалась от виски. Я чертил в блокноте пересекающиеся круги и рассеянно слушал нескончаемую болтовню Реджи и миссис Уитчер. Сколько пройдет времени, прежде чем все у нас в учреждении узнают, что я натворил? Станет ли это всеобщим достоянием? Ведь разница между тайным позором и публичным — огромная.

До меня долетело имя Ганнера, и я стал прислушиваться. Миссис Уитчер говорила о леди Китти:

— Она дочь какого-то мелкого ирландского лорда.

— А разве она не из еврейской банкирской семьи?

— По материнской линии — да, она наполовину еврейка.

— Представляю себе, до чего она избалована.

— О да, а уж с какой фанаберией. Вы знаете, у нее есть горничная, причем темнокожая!

— Негритянка в тюрбане? Вот смехота!

— Нет, по-моему, индианка, словом, темнокожая. Они с Джойлингом, конечно, объехали весь свет. Как, Хилари, опять удираете? Ну, вы прямо как чертик, выскакивающий из коробочки.

Я вышел из комнаты и затем из здания. Подняв воротник пальто, чтобы защититься от сырого, пронизывающего ветра, зашагал по Уайтхоллу куда глаза глядят. Темнокожая горничная. Бисквитик.

Я сидел, по обыкновению, у Артура, поскольку был вторник. Мы съели холодный язык с картофелем и консервированными бобами, затем — сыр, бисквиты и бананы. Артур, во всяком случае, ел, а я притворялся.

Я немало всякого передумал с тех пор, как ушел со службы. И прежде всего решил, что надо придерживаться правил, как я делал всегда. Надо регулярно ходить на работу. Соблюдать мои «дни». Иначе я превращусь в сумасшедшего — нельзя бродить без цели по Лондону и жить в метро. Пытался я в отчаянии размышлять и над проблемой Бисквитика, но размышления мои были весьма туманны. Возможно ли, чтобы Бисквитик была горничной леди Китти и та посылала ее следить за мной? Я решил прийти к выводу, что это невозможно: хватает у меня забот и без столь кошмарных, диких мыслей, и я усилием воли пресек все дальнейшие размышления на эту тему. А пока мне надо позаботиться о том, чтобы поразумнее и подостойнее довести до конца вечер с Артуром, сохранив остатки моего авторитета и статуса. Нельзя допустить, чтобы мои отношения с Артуром переросли в открытую враждебность или были взорваны хаосом эмоций.

— Что ты скажешь о вине, Артур?

— Что?

— Что ты скажешь о вине?

— О, отличное, да, отличное.

— Оно, конечно, дешевое, но эти малоизвестные французские крепленые вина совсем не плохи, если дать им немного подышать.

— Это… да… именно это самое вино мы пьем у Кристел, верно?

— Нет, то — испанское вино.

— Хилари, вы бы не возражали, если бы мы назначили день?

— Какой день?

— День, когда мы с Кристел… обвенчаемся.

Я уставился на каминный экран с изображением Эмпайр-Стейт-билдинга и на пыль, каким-то образом сумевшую прилепиться к вертикальной поверхности.