– Это не лекарство. Ал, это совершенно новое лечение с использованием твоего метода.

– Я уже приучен мириться с оптимизмом в умеренных дозах. Так что будем следовать плану.

– Дениз, – вмешалась Инид. – Я столько всего могу делать по дому. Буду готовить всю еду, все перестираю. Будет замечательно интересно. Ты огромный молодец, что все это придумала.

Шесть месяцев с родителями в этом доме, в этом городе, с которым она уже покончила, шесть месяцев бытия в роли внимательной и заботливой дочери, каковой она не была и не собиралась становиться, – возможно ли это вытерпеть? Но Дениз дала слово, а гнев вымещала на Робин.

В субботу вечером перед Рождеством она сидела на кухне, обкуривая Робин, которая доводила ее до исступления, пытаясь приободрить.

– Ты сделала им такой подарок, – говорила Робин, – пригласила пожить…

– Был бы подарок, если б я сама на куски не разваливалась, – сказала Дениз. – Нельзя дарить то, чего у тебя нет.

– Ты сможешь, – твердила Робин. – Я тебе помогу. Я могу сидеть по утрам с твоим папой, чтобы твоя мама отдохнула, а ты пойдешь по своим делам, куда захочешь. Буду приходить три-четыре раза в неделю.

С точки зрения Дениз, из-за Робин эти утра могли стать еще мрачнее и невыносимее.

– Не понимаешь, что ли? – возмутилась Дениз. – Я ненавижу этот дом. Ненавижу этот город. Ненавижу свою семью. Весь этот домашний уют. Я хочу уехать. Я плохая. А когда притворяюсь хорошей, становится еще хуже.

– Я думаю, ты очень хорошая, – возразила Робин.

– Я об тебя ноги вытираю. Ты не заметила?

– Это оттого, что ты так несчастна.

Обойдя вокруг стола, Робин потянулась к Дениз. Дениз локтем оттолкнула ее руку. Робин предприняла еще одну попытку – и Дениз ударила ее по скуле тыльной стороной руки.

Робин отшатнулась, покраснела так, словно под кожей началось кровотечение.

– Ты меня ударила! – прошептала она.

– Знаю.

– Ударила, и сильно. Зачем ты так?

– Ты мне надоела. Я не хочу принадлежать тебе. Никому не хочу принадлежать. Я все время издеваюсь над тобой, меня от этого тошнит!

В глазах Робин мелькали, сменяя друг друга, выражения гордости и любви. Она помолчала, потом сказала:

– Ладно. Я уйду.

Дениз безучастно наблюдала, как Робин уходит, но, едва дверь захлопнулась, поняла, что прогнала единственного человека, который мог бы ей помочь, когда приедут родители. Она лишилась общества Робин, телесных услад и сейчас была бы рада вернуть все то, что отвергала минуту назад.

Самолет доставил ее в Сент-Джуд.

В первый день, как всегда бывало в начале визита домой, Дениз отвечала добром на родительскую ласку и исполняла любые просьбы матери. Купила продукты и отмахнулась от денег. Промолчала, обнаружив, что оливковое масло превратилось в вонючий желтый студень и другого масла нет. Надела лиловую синтетическую водолазку и дамское золоченое ожерелье – последние подарки Инид. Искренне восторгалась юными балеринами в «Щелкунчике» и держалась за одетую в перчатку отцовскую руку, когда они вместе возвращались на парковку у театра. Она любила родителей больше, чем кого-нибудь в жизни, но, как только они улеглись в постель, поспешно переоделась и выбежала из дома.

Она остановилась на улице с сигаретой в зубах, в руках дрожит спичечный коробок («Дин и Триш, 13 июня 1987 г.»). Вышла на пустырь за средней школой, где когда-то они с Доном Армором сидели, вдыхая запах рогоза и вербены, топала ногами, потирала руки, смотрела на закрывшие звезды тучи и глубоко вдыхала воздух самодостаточности.

Поздно ночью Дениз совершила тайный подвиг ради блага матери – пробралась в спальню Гари, пока тот возился с Альфредом, расстегнула внутренний кармашек кожаной куртки, подменила таблетки мексикана-А пригоршней адвила, спрятала наркотик Инид в безопасном месте и, наконец, добрая дочь, заснула крепким сном.

На второй день в Сент-Джуде, как всегда на второй день в родительском доме, Дениз проснулась сердитая. Злость возникала сам по себе, автономный нейрохимический процесс, над которым Дениз не имела власти. За завтраком каждое слово матери причиняло боль. Обжаривая ребрышки и вымачивая капусту не по современному рецепту «Генератора», а по семейной традиции, Дениз злилась еще больше: чересчур много жира, вкус пищи загублен. Медлительная электрическая плита, нисколько не сердившая ее накануне, теперь раздражала невыносимо. Сотня с лишком магнитиков на холодильнике и вовсе довели: щенячья сентиментальность, еле держатся, стоит хлопнуть дверцей, и на пол спланирует фотография Джоны или открытка с видами Вены. Дениз спустилась в подвал за старинным десятиквартовым горшком, и при виде царившего в шкафчиках бельевой беспорядка совершенно рассвирепела. Приволокла из гаража мусорный контейнер и принялась швырять туда материны сокровища. Это ведь тоже помощь по дому, вот она и занялась самоотверженно полезным делом. Выбросила корейские варенья, полсотни явно бесполезных пластмассовых цветочных горшочков, обломки ракушек, ветки денежного дерева, с которых давно осыпались серебристые листья. Выбросила венок из крашеных сосновых шишек – кто его разодрал? Избавилась от превратившейся в серо-зеленую слизь глазури для булочек. Ликвидировала допотопные банки с саго, мелкими креветками и миниатюрными китайскими початками кукурузы, литр черного и мутного румынского вина (пробка сгнила), никсоновской эры бутылку смеси май-тай (смесь частично выползла из бутылки и осела на горлышке), графинчики из-под шабли «Пол Массой» (на донышках кучки паучьих лапок и крылышек мотыльков), насквозь проржавевшую скобку от давно потерянных китайских колокольчиков. Выбросила Дениз и стеклянную квартовую бутылку «Диет-колы», которая приобрела оттенок плазмы, декоративный кувшин с кумкватом в бренди, обернувшимся в абстрактную фигуру из закаменевших леденцов и аморфных коричневых потеков, вонючий термос (стоило тряхнуть, и внутри звенела разбитая колба), заплесневелую продуктовую корзинку с вонючими стаканчиками йогурта, фонари «молния», скользкие от ржавчины, с налипшими мотыльками, давно погибшие запасы земли для цветов и ленточек от букетов, расползшиеся, сросшиеся в единую массу…

За нижней полкой среди паутины Дениз наткнулась на плотный конверт, с виду почти новый, без почтового штемпеля. Адрес: корпорация «Аксон», Ист-Индастриал-Серпентайн, 24, Швенксвиль, Пенсильвания. От Альфреда Ламберта. Надпись: «Заказное».

В примыкавшем к отцовской лаборатории туалете шумела струя, бачок наполнялся водой, чуть припахивало серой. Дверь в лабораторию была открыта, но Дениз все-таки постучалась.

– Да, – сказал Альфред.

Он стоял возле стеллажа с редкими металлами – галлием, висмутом – и застегивал пояс. Дениз показала конверт и объяснила, где нашла его.