Шрифт:
– Да! В чем дело? – сказал он. Мелисса подняла тарелку на ладонях.
– Печенье к чаю. Я подумала, именно сейчас вам необходимо печенье.
По натуре не склонный к театральности, Чип не знал, как вести себя в подобных ситуациях.
– Зачем вы принесли мне печенье? – спросил он. Мелисса опустилась на колени и поставила тарелку на коврик среди обратившихся в прах ошметков плюща и тюльпанов.
– Я оставлю печенье здесь. Можете делать с ним что угодно. Всего доброго! – Раскинув руки и пританцовывая, она сбежала по ступенькам и на цыпочках упорхнула по мощеной дорожке.
Чип возобновил поединок с тресковым филе, посреди которого вился красно-бурый хрящ, каковой он твердо решил удалить, только никак не мог за него уцепиться – пальцы скользили.
– Да пошла ты! – буркнул он, бросая нож в раковину.
Печенье истекало маслом, и глазурь тоже была сливочная. Вымыв руки и открыв бутылку шардоне, Чип съел четыре штуки, а рыбу так и убрал в холодильник. Корочки перепеченной тыквы здорово смахивали на резиновый ниппель. «Cent Ans de Cinéma Erotique», [13] весьма поучительный фильм, несколько месяцев безропотно томившийся на полке, внезапно потребовал от него полного и незамедлительного внимания. Чип опустил шторы, пил вино и кончал снова и снова, а перед сном съел еще два печенья, в которых обнаружилась мята – легкий сливочный привкус мяты.
«Сто лет эротического кино» (фр.).
Наутро он уже в семь был на ногах и сделал четыреста приседаний. «Cent Ans de Cinéma Erotique» он искупал в помоях, сделав, как говорится, «непожароопасным». (Так он поступал с сигаретами и немало пачек перевел, пока избавился от вредной привычки.) «С какой стати нож валяется в раковине?» – Чип не узнавал собственного голоса.
В своем кабинете в корпусе имени Рота он засел за рефераты. На полях одной из работ написал: «Возможно, шекспировская Крессида повлияла на выбор тойотовской торговой марки, однако требуются более убедительные доводы, чтобы доказать, что тойотовская "Крессида" повлияла на шекспировский текст». Это замечание он смягчил восклицательным знаком. А препарируя безнадежно слабые работы, не ленился рисовать улыбающиеся рожицы.
«Правописание!» – укорил он студентку, на восьми страницах кряду писавшую «Тролий» вместо «Троил».
И масса смягчающих вопросительных знаков. Возле фразы «Тут Шекспир доказывает, что Фуко был абсолютно прав, говоря об исторической морали» Чип написал: «Переформулировать? Например: "Здесь шекспировский текст как бы предвосхищает Фуко (лучше: Ницше)…"?»
Спустя пять недель и десять, не то пятнадцать тысяч студенческих ошибок он все еще правил рефераты, когда ветреным вечером после Хеллоуина кто-то поскребся в дверь кабинета. Распахнув дверь, Чип обнаружил на дверной ручке сюрпризный мешок из дешевого магазина. Доставившая этот мешок Мелисса Пакетт спешно удалялась по коридору.
– Что это значит? – спросил он.
– Стараюсь помириться, – ответила она.
– Спасибо, конечно, – сказал он. – Но я не понимаю…
Мелисса вернулась. На ней был белый малярный комбинезон, теплая фуфайка с длинными рукавами и пронзительно-розовые носки.
– Играла в «кошелек или жизнь». Это примерно пятая часть моей добычи.
Мелисса подошла ближе, Чип попятился. Войдя следом за ним в кабинет, оно покружила на цыпочках, читая названия на корешках книг. Чип прислонился к столу, оборонительно скрестил руки на груди.
– Я изучаю у Вендлы теорию феминизма, – сообщила Мелисса.
– Логично. Раз уж вы отвергли устаревшую патриархальную традицию теории критики…
– Вот именно, – подхватила Мелисса. – Увы, ее семинар такой жалкий. Кто занимался в прошлом году у вас, говорят, было здорово, а у Вендлы мы сидим и рассуждаем о чувствах. Раз устаревшая теория толковала о рассудке, новая истинная теория, само собой, обязана говорить о сердце. Сомневаюсь, чтобы она прочла всю литературу, которую нам задает.
В приоткрытую дверь Чип видел дверь кабинета Вендлы О'Фаллон, обклеенную исключительно «позитивными» плакатами и лозунгами: Бетти Фридан, [14] год 1965; сияющие улыбками гватемальские крестьянки; ликующая звезда женского футбола; плакат с Вирджинией Вулф, выпущенный английской пивной фирмой и украшенный надписью «Долой господствующую парадигму». Все это наводило на Чипа уныние, напоминая ему о бывшей подружке, Тори Тиммелман. А уж манера вообще вызывала у него возмущение: мы что, подростки-недоучки?! Это детская?!
Фридан, Бетти (р. 1921) – «родоначальница» второй волны американского феминизма.
– Стало быть, – сказал Чип, – хоть вы и сочли мой семинар полной чутью, эта чушь по сравнению с ее была классом выше?
Мелисса покраснела.
– Конечно! Как преподаватель вы куда лучше. Я многому у вас научилась. Вот что я хотела вам сказать.
– Будем считать, сказали.
– Понимаете, мои родители в апреле разошлись. – Мелисса бросилась на Чипов казенный кожаный диван, приняла расслабленную позу, точно на кушетке психотерапевта. – Сперва мне здорово нравилось, что вы так резко выступаете против корпораций, а потом меня вдруг заело, заело по-настоящему. Взять, к примеру, моих родителей – у них полно денег, но они вовсе не плохие люди, хоть мой отец и живет сейчас с этой особой, с Вики, которая всего года на четыре старше меня. Он по-прежнему любит маму, я уверена. Когда я уехала из дома, их отношения чуточку поостыли, но я знаю: он ее любит.