Текущая ситуация еще не достигла кризиса, но дело определенно к этому шло. По моему разумению, чифу следовало знать, что Боб Робертсон — не одиночка, в городе у него есть сообщники.

А трудность заключалась в следующем: как сообщить ему об этом, не упомянув о трупе Робертсона, который я нашел в своей ванне, а потом, нарушив множество законов, спрятал в более укромном месте.

Повернув на улицу Портера в полуквартале от его дома, я удивился, увидев, что в окнах нескольких домов, несмотря на столь поздний час, горит свет. А в доме чифа светились все окна.

Перед домом стояли четыре патрульные машины. Все парковались торопливо, под углом к тротуару. На крыше одной из них, вращаясь, мигал «маячок».

На лужайке перед домом, попеременно освещаемые то красным, то синим, тесной группой стояли пятеро полицейских. Создавалось ощущение, что они утешали друг друга.

Я собирался припарковаться на другой стороне улицы и позвонить чифу, лишь сочинив достаточно убедительную историю, где не будет места моим услугам по перевозке, которые я недавно оказал мертвецу.

Вместо этого, с гулко бьющимся сердцем, я оставил «шеви» рядом с одной из патрульных машин. Выключил фары, но двигатель оставил работающим, с надеждой, что никто из копов не заметит отсутствия ключа в замке зажигания.

Я знал всех полицейских, которые стояли на лужайке. Когда побежал к ним, они повернулись ко мне.

Сонни Уэкслер, самый высокий и широкоплечий, протянул коричневую руку, словно хотел остановить меня, не дать проскочить в дом.

— Погоди, сынок. Там работает УШО. [54]

До этого момента я не заметил Иззи Мальдонадо на переднем крыльце. Он что-то искал на полу, а тут поднялся и выгнулся назад, словно разминал позвоночник.

Иззи работает в криминальной лаборатории Управления шерифа округа Маравилья, которая по контракту обслуживает и полицейский участок Пико Мундо. Когда тело Боба Робертсона в конце концов найдут в куонсетском ангаре, скорее всего именно Иззи будет методично искать улики, оставленные убийцей (или перевозчиком тела) на месте обнаружения трупа.

Хотя мне очень хотелось узнать, что произошло, я не мог говорить. Какая-то клейкая масса забила горло.

Безуспешно пытаясь проглотить этот фантомный кляп, понимая, что он — результат эмоционального потрясения, я подумал о Гюнтере Улстайне, всеми любимом учителе музыке и дирижере оркестра средней школы Пико Мунда. У него тоже возникли проблемы с глотанием. Несколько недель состояние его быстро ухудшалось, прежде чем врачи поставили диагноз: рак пищевода, который уже захватил и гортань.

Поскольку он не мог глотать, то высыхал на глазах. Врачи назначили ему радиационную терапию, после чего собирались удалить весь пищевод и снабдить его новым, из участка толстого кишечника. Но радиационная терапия эффекта не дала. Он умер до операции.

Тощий и высохший, Гюнни обычно сидел в кресле-качалке на переднем крыльце дома, который построил собственными руками. Там до сих пор живет его жена, Мэри, верная подруга на протяжении тридцати лет.

В последние несколько недель своей жизни он лишился и способности говорить. А ведь ему хотелось так много сказать Мэри о том, как он ее любил, о том, что лучше ее у него никого не было. На бумаге слова выходили не столь эмоциональными, не хватало им тонких нюансов, передать которые может только человеческая речь. Он так и не покинул наш мир, горюя, что не успел выговориться до конца, напрасно надеясь, что, став призраком, найдет способ поговорить с ней.

Но я буквально пожалел, что рак не лишил меня дара речи, когда все-таки сумел выдавить из себя:

— Что случилось?

— Я думал, ты слышал, — ответил Сонни Уэкслер. — Поэтому и приехал. Чифа подстрелили.

Хесус Бустаманте, другой полицейский, сердито добавил:

— Почти час тому назад какой-то говнюк всадил в грудь чифа три пули на его же крыльце.

Желудок у меня перевернулся, и фантомный кляп стал настоящим: к горлу подкатила волна желчи.

Должно быть, я побледнел, должно быть, покачнулся на вдруг ставших ватными ногах, потому что Хесус обнял меня за талию, чтобы поддержать.

— Спокойно, сынок, спокойно, — быстро проговорил Уэкслер, — чиф жив. Плох, конечно, но жив, а он, как ты знаешь, боец.

— Он уже в больнице, операция началась, — добавил Билли Мунди, лиловое родимое пятно, занимавшее треть его лица, как-то странно светилось в ночи. — Он оклемается. Должен оклематься. Не может он нас оставить.

— Он — боец, — повторил Сонни.

— В какой больнице? — спросил я.

— Центральной окружной.

Я побежал к автомобилю, который оставил на улице.