— Ты хочешь сказать… благодаря своему дару?

— Да.

— Ты можешь видеть, какие карты придут другим игрокам?

— Нет. Конкретные карты мне знать и не нужно. Я просто чувствую, когда у меня карты выше, чем у других, а когда — нет. Это чувство оказывается верным в девяти случаях из десяти.

— В картах это же огромное преимущество.

— То же самое и с блэкджеком, и с другими карточными играми.

— Значит, это не игра.

— Конечно, нет. Это… денежная жатва.

Сторми сразу поняла, почему я перестал играть в карты.

— Это то же самое, что воровство.

— В такой степени я в деньгах не нуждаюсь, — заметил я. — И не буду нуждаться, пока люди едят то, что жарят на сковородке.

— Или пока у них есть ноги.

— Да, при условии, что я переключусь на продажу обуви.

— Я упомянула Вегас не потому, что хочу поиграть, — объяснила она.

— Слишком долгая дорога для того, чтобы посетить ресторан, где можно есть, сколько влезет.

— Я упомянула Вегас, потому что мы можем добраться туда за три часа, а желающих вступить в брак там расписывают круглые сутки. Без всяких анализов крови. Мы бы могли пожениться еще до рассвета.

Сердце мое совершило один из тех пируэтов, которые могло совершить только от слов Сторми.

— Bay. Ради такого я, наверное, и решусь на дальнюю поездку.

— Только наверное?

— Анализ крови мы можем сделать завтра утром, в четверг подать заявление, в субботу устроить свадьбу. На нее придут все наши друзья. Ты же хочешь, чтобы наши друзья пришли на свадьбу?

— Да. Но еще больше я хочу выйти замуж.

Я поцеловал ее.

— После столь долгих колебаний с чего такая спешка?

Поскольку мы какое-то время сидели в неосвещенном проулке, наши глаза в значительной степени привыкли к темноте. Иначе я бы не разглядел тревогу на ее лице, в глазах. Даже не тревогу — тихий ужас.

— Эй, эй, — попытался подбодрить я ее, — все будет в порядке.

Голос ее не дрогнул. И слезы не покатились из глаз. Но в мягкости речи я чувствовал охвативший ее страх:

— С того самого момента, как мы сидели у бассейна с кои и этот мужчина появился в галерее…

Поскольку она умолкла на полуслове, я вставил:

— Человек-гриб.

— Да. Этот мерзкий сукин сын. С того самого момента, как я увидела его… я боюсь за тебя. То есть я всегда боялась за тебя, Одди, но обычно не подавала вида, потому что, учитывая, сколько всего на тебя валится, тебе совершенно ни к чему хныкающая дама, которая будет постоянно твердить тебе: «Будь осторожен».

— Хныкающая дама?

— Извини, это, должно быть, из прошлой жизни в 1930-х годах. Но это правда. Тебе только и не хватает истеричной сучки, донимающей своими предупреждениями.

— «Хныкающая дама» понравилась мне куда больше. Я думаю, этот парень — стопроцентный псих, ходячая десятимегатонная бомба с быстро тикающим таймером, но чиф и я занимаемся им, и мы намерены выдернуть фитиль до того, как прогремит взрыв.

— Слишком уж ты уверен в себе. Пожалуйста, Одди, не будь ты таким уверенным. Избыток уверенности может привести к смерти.

— Я не собираюсь умирать.

— Я за тебя боюсь.

— К завтрашнему вечеру, — пообещал я ей, — Боб Робертсон, он же Человек-гриб, будет одет в выданный тюремным надзирателем оранжевый комбинезон. Возможно, он причинит вред некоторым людям, возможно, мы успеем перехватить его правую руку до того, как он нажмет на спусковой крючок, но в любом случае я буду с тобой за обедом, мы будем планировать нашу свадьбу, и я по-прежнему буду с двумя ногами, двумя руками…

— Одди, замолчи, больше ничего не говори.

— …и той же глупой головой, на которую ты сейчас смотришь…

— Пожалуйста, замолчи!

— …и я не буду слепым, потому что мне нужны глаза, чтобы видеть тебя, и я не буду глухим, ибо мы не сможем планировать нашу свадьбу, если я не буду тебя слышать, и я не буду…

Она стукнула меня в грудь.

— Не искушай судьбу, черт побери!

Сидя, она, конечно, не могла нанести сильный удар. Я даже не поморщился.

Дыхание у меня не перехватило, и ответил я практически без запинки: