Шрифт:
Плачет Щепкина-Куперник*…ее слезы тоже слезы оставшейся возлюбленной!
Выводя свою ровную строчку,Просижу я всю ночь напролет.Всю-то долгую зимнюю ночкуСон усталых очей не сомкнет.Сердце мое надрывается.Кровью оно обливается…Что я могу еще дать?Только плакать, молиться и ждать.Это плачет швея за работой, и ее берет раздумье:
Вот уж скоро работа готова,Уж немного осталося мне…Ах, кому ты придешься, обнова,На далекой, на страшной войне?Кто тебя, как под праздник, наденет,Собираясь бестрепетно в бой,Или после окопов заменитВсю измокшую ветошь тобой?Жутко становится от представления, как эту белоснежную холщовую рубаху смочит алая кровь.
Но тихой нежной лермонтовской колыбельной песней веет от слов*:
Кто бы ни был мой воин безвестный,Но с надеждой в работу моюЯ с молитвой Царице НебеснойОбразок освященный зашью.Но дальше снова слышна печаль, может быть, этот белый холст прикроет ее милого грудь. Но эту сентиментальность она побивает твердым решением:
Не его — не его, так другого…Для него пусть другая сошьет.Он не останется неприкрытым, потому что она знает:
Сколько женщин от края до краяНаклоняются нынче к шитью,И дрожит в них душа, замирая,О любимых далеких в бою…Но Щепкина-Куперник плачет вообще. Но ее слезы больше слезы матери. Она по большей части томится «в безутешном ожидании» и молится перед* иконой. Ее вздохи — вздохи матери Андрия и Остапа*, и она, грустная, с заплаканными глазами, молится о их спасении.
Тихо взгрустнула «у воинского поезда» Белогорская, отдала дань серым шинелям, как женщина, поклонилась до земли и прошептала: «Вы уезжаете»…
А сердце мое, как раненая птица.Как раненая птица в крови.Я подслушал, как плачут Ярославны. Но я и услышал, как загремели с призывом Жанны д’Арк. Лишь только разнеслись наши победы казаков, как по струнам своей лиры ударила Любовь Столица*.
Так ширяй, казак, и гикайИ неси с победной пикойВ глубь чужих туманных странДух наш орлий, взгляд соколий,Золотую птицу волиИз земли младых славян!Громко крикнула Мария Трубецкая*:
Поэты, вам ли теперь молчать?Могучий голос зазвенел, как набат:
Великой брани мечта, воскресни!Эта Жанна д’Арк предлагает встать всем поэтам в общем кличе и служить той святыне, за которую
Полки стремятся врага встречать.Красиво сказала Хмельницкая*:
Вы над орлами, разбившими грудь,В жаркой борьбе не рыдайте.Здесь, правда, слезы ни к чему, ибо
Гордые птицы не знают преград,Бурь никаких не страшатся.Она гордо и сильно говорит в путь ушедшим:
Смело ж, родные, идите вперед —Головы выше держите!Ночь умирает, уж близок восток,Скоро врага вы сразите.Я отметил только те стихотворения, которые ясно определили отношения к войне тех и других поэтесс. Я разделил их на два лагеря. В каждом лагере свои законченные взгляды на ушедших. Говорить о высоком достоинстве преимущества тех или иных не приходится.
Нам одинаково нужны Жанны д’Арк и Ярославны. Как те прекрасны со своим знаменем, так и эти со своими слезами.
‹1914–1915›
Отчее слово*
Мы очень многим обязаны Андрею Белому, его удивительной протянутости слова от тверди к вселенной. Оно как бы вылеплено у него из пространства, с Божьим «туком» и вонями плащаницы*.
В «Котике Летаеве» — гениальнейшем произведении нашего времени — он зачерпнул словом то самое, о чем мы мыслили только тенями мыслей, наяву выдернул хвост у приснившегося ему во сне голубя и ясно вырисовал скрытые в нас возможности отделяться душой от тела, как от чешуи.
Речь наша есть тот песок, в котором затерялась маленькая жемчужина — «отворись». Мы бьемся в ней, как рыбы в воде, стараясь укусить упавший на поверхность льда месяц, но просасываем этот лед и видим, что на нем ничего нет, а то желтое, что казалось так близко, взметнулось еще выше. И вот многое такое, что манит нас так, схвачено зубами Белого за самую пуповину… Истинный художник не отобразитель и не проповедник каких-либо определенных в нас чувств, он есть тот ловец, о котором так хорошо сказал Клюев: