— Охолони, — советует Кэллан.

— На хрен их! То, что вытворили с Майклом Мэрфи, не по-честному.

Он еще ниже горбится над стойкой и, насупясь, отхлебывает пиво.

А минут через десять входит Эдди Фрил.

Эдди Фрил — настоящий громила.

Заметив О'Бопа, он орет:

— Эй, борода с хрена!

О'Боп не поднимает головы и не оборачивается.

— Эй! — опять вопит Эдди. — Я к тебе обращаюсь. Ведь на твоей башке будто борода с хрена. Такая вся кудрявая и рыжая.

О'Боп медленно повернулся:

— Чего тебе?

Говорить он старается вызывающе, но Кэллан чувствует — его приятель боится.

А почему нет? Кэллан и сам боится.

— Слыхал я, — говорит Фрил, — у тебя ко мне какие-то претензии?

— Нет. Никаких претензий, — бормочет О'Боп.

Это, думает Кэллан, правильный ответ. Да только Фрилу этого мало.

— Потому как ежели есть, так вот он я.

— Нет. Нет у меня претензий.

— А я слыхал, — настаивает Фрил, — есть. Слыхал, ты шатаешься по кварталу и треплешь своим помелом, будто у тебя претензии по поводу того, что я сделал.

— Нет.

Не будь такой убийственной жары, на том оно, может, все и закончилось. Или будь у Лиффи кондиционер, может, все обошлось бы. Но кондиционера не было, а работала всего пара вентиляторов под потолком, круживших клубы пыли и дохлых мух на своей карусели.

О'Боп фактически уже был изничтожен, его яйца, считай, на полу валялись, и не к чему было его дожимать, но Эдди — тот еще садист, а потому он выкрикнул:

— Брехун ты, сукин ты сын!

У конца барной стойки Микки Хэггерти наконец оторвал глаза от своего «Бушмиллса».

— Эдди, — вмешался он, — парень ведь сказал тебе — претензий у него никаких нет.

— А тебя, Микки, спрашивает кто-нибудь? — рявкает Фрил.

— Ну господи, он ведь еще совсем мальчишка!

— Тогда нечего базарить как взрослый мужик! — орет Фрил. — Нечего тут шляться да болтать, что кое у кого никаких прав управлять кварталом.

— Извини, — хнычет О'Боп.

Голос у него дрожит.

— Ага, теперь ты извиняешься. Недоносок виноватый, сукин сын! Извиняльщик нашелся! Гляньте на него, хнычет, будто сопливая девчонка! И это тот самый мужик, который считает, будто у некоторых людей нет права заправлять делами в квартале.

— Слушай, ну я же извинился.

— Аха, слышу. Но это ты говоришь мне в лицо. А что станешь болтать у меня за спиной? А?

— Ничего.

— Ничего? — Фрил выдергивает из-под рубашки револьвер тридцать восьмого калибра. — На колени!

— Что?

— Что? — передразнивает Фрил. — На коленки свои дерьмовые падай, ты, ублюдок!

О'Боп, от природы белокожий, побледнел по синевы. Кэллан видит, он стал похож на мертвеца, а может, мертвец и есть, потому что все идет к тому, что Фрил вот-вот прикончит его на месте.

Дрожа, О'Боп сползает с табурета. Ему приходится опереться о пол руками, чтобы не растянуться, опускаясь на колени. И он плачет — громадные слезищи катятся у него из глаз, оставляя блестящие дорожки на щеках.

У Эдди на физиономии пакостный оскал.

— Хватит тебе, — вмешивается Кэллан.

Фрил набрасывается на него:

— Тебе что, тоже охота попробовать, малыш? Ты давай решай, с кем ты: с нами или с ним.

Кэллан опускает глаза.

— С ним! — Он выхватывает небольшой пистолет из-под рубашки. И стреляет Эдди Мяснику дважды в лоб.

Вид у Эдди удивленный, будто он не может поверить в произошедшее. Он таращит глаза на Кэллана, словно беззвучно вопрошая «Какого хрена?», а потом, согнувшись, падает. Он лежит на грязном полу, О'Боп выдергивает у него из руки револьвер и, засунув в рот Эдди, жмет и жмет на курок.

Плача, О'Боп выкрикивает непристойности.

— Ребята, я ничего не видел, — поднимает руки Билли Шилдс.

Малыш Микки поднимает глаза от «Бушмиллса» и говорит Кэллану:

— Может, вам пора подумать насчет того, чтоб смыться?

— А пушку? — спрашивает Кэллан. — Бросить тут?

— Не надо. Скорми Гудзону.

Микки известно, что на дне реки между Тридцать восьмой и Пятьдесят седьмой улицами потонуло больше оружия, чем, скажем, в Пёрл-Харборе. И копы не станут особо усердствовать и прочесывать реку, чтобы выудить пушку, из которой изрешетили Эдди Мясника. Реакция в участке Манхэттен-Саут будет приблизительно такой: «Что? Кто-то пришил Эдди Фрила? А-а. Кто-нибудь хочет эту последнюю шоколадку?»

Если уж бояться, то не полиции, а Мэтта Шихэна. Микки-то вряд ли помчится к Большому Мэтту докладывать, кто замочил Эдди. Ведь Мэтт мог бы протянуть свою мясистую руку к судье и снять груз обвинений с Микки насчет уведенной говядины, но не стал суетиться, а потому, рассуждает Микки, он ничем не обязан Шихэну, он ему на верность не присягал.