— С тех пор как я пришел в семинарию, — начал Андре и улыбнулся, — это кафе стало вторым моим домом. — Он сделал глоток чая и откинулся на спинку. — Именно здесь я испытал свое первое сатори.

— Слышал, слышал, это вошло уже в легенду. Ты вроде бы ел тогда картофельное пюре.

— Пюре из бататов, если уж быть совсем точным. Можно было взять три вегетарианских блюда, ну я и выбрал бататы, бататы и снова бататы.

— А вот мне эту сладкую картошку и насильно в рот не впихнешь.

— Это тебе только кажется. Бататы нравятся всем, а не нравятся, так после понравятся.

Синефил басисто расхохотался, его тяжелая голова запрокинулась к потолку, в красноватых, как бронза, глазах мелькнул на мгновение свет.

— Андре, — сказал он, отсмеявшись, — нам нужно, чтобы ты вернулся к преподаванию. Или к исследовательской работе.

— Мне недостает веры.

— Верь в себя.

— Это то же самое, что и вера вообще, как тебе прекрасно известно.

— Ты слишком хороший ученый и священник, чтобы так терзаться сомнениями. Мне уже начинает казаться, что чего-то я здесь не понимаю.

— Мне кажется, Мортон, что сомнение не пойдет к твоей прическе.

— Так вы решили? — спросил вернувшийся официант.

— Мне — шоколадный лхаси, — не колеблясь, откликнулся Синефил. — А отцу Андре — хоть малую толику веры.

Официант застыл в недоумении, его гристовая нашлепка то ли не смогла перевести слова кардинала Синефила, то ли превратила их в полную абракадабру.

«Этот официант, — подумал Андре, — он почти точно из Радиала Блаженных Садов. Подсобные работники в большинстве своем состояли в Семинарском Барреле. Там у них был свой профессиональный жаргон и тысячи диалектов, сильно разошедшихся. БАЛы этого клана бедны как церковные крысы, а на баррелевую зарплату приличного гриста не купишь».

— Ийе фтип, — сказал Андре официанту, конечно же, на жаргоне Блаженных Садов. — Это шутка.

Официант неуверенно улыбнулся.

— Все, что мне нужно, это крутой кипяток для моего чая, — добавил Андре.

Официант ушел с видом явного облегчения. Геройская внешность Синефила могла вогнать в дрожь и кого покрепче.

— Отсутствие у тебя веры не подкрепляется никакими эмпирическими доказательствами, — сказал Синефил. Это был приговор, не подлежащий обжалованию. — Ты — хороший священник, получше многих. С Тритона идут о тебе великолепные отзывы.

«Линсдейл, — подумал Андре. — Бродячий он, видите ли, монах. Бродячий стукач, так будет точнее. Ну, задам я ему на следующем конклаве».

— Мне здесь хорошо. У меня хороший приход, и я балансирую камни.

— Да, это создает тебе своего рода репутацию.

— У Тритона лучшая для этого гравитация во всей Солнечной системе.

— Я видел твои творения по мерси. Они прекрасны.

— Спасибо.

— А что происходит с ними потом?

— О, — улыбнулся Андре, — они попросту рушатся, стоит чуть-чуть отвлечься.

Официант принес шоколадный лхаси и саморазогревающийся графин воды для Андре. Синефил приложился к соломинке и враз уполовинил свое питье.

— Великолепно. — Он откинулся на спинку стула, удовлетворенно вздохнул и рыгнул. — Андре, я имел видение.

— Ну что ж, это твоя профессия.

— Я видел тебя.

— И что же, я кормился в «Вестуэйском кафе»?

— Ты падал и падал сквозь бесконечное море звезд. Графинчик забулькал, и Андре поторопился долить себе чашку, прежде чем из воды уйдет весь растворенный воздух и она станет безвкусной. Горячая вода и чуть тепловатый чай смешивались, образуя замысловатые водовороты. Болтать в чае ложкой он не стал.

— Твой полет остановило огромное дерево. Говоря конкретнее, ты в него врезался и застрял в ветвях.

— Иггдрасил?

— Нет, не думаю. Дерево было совсем иное, я никогда не видел его прежде. Это очень тревожно, ведь я привык думать, что есть лишь Одно Древо. Впрочем, это дерево было таким же большим.

— Большим, как Мировое Древо? Как Гринтри?

— Ничуть не меньше. Но заметно иное.

Синефил посмотрел вниз, на звезды, сверкавшие под ногами. В его глазах, сразу потемневших, замерцали серебряные искры. Адаптированные к открытому космосу глаза всегда принимают окраску того, на что они смотрят.

— Андре, ты и представить себе не можешь, насколько все было реально. И даже не было, есть. Это трудно объяснить. Ты знаешь о других моих видениях, видениях грядущей войны?

— Сожжение Единственного Древа?

— Да.

— Оно знаменито по всему Пути.

— Мне это безразлично. Плохо, что никто из посторонних меня не слушает. Как бы там ни было, это видение заслонило собою все прошлые, военные видения. А вот сейчас, когда я сижу здесь с тобой, все это кажется мне каким-то спектаклем. Пьесой, которую ставят на сцене. И ты. И я. И даже эта грядущая война. Все это пьеса, в центре которой стоит это проклятое Древо. И оно меня не отпускает.