В этом новом Предисловии я вновь попробую объяснить это ЕЩЕ РАЗ, возможно, более доходчиво, чем раньше.

Так уж получилось, что в английском (и русском) языке слово “реальность” — это существительное в единственном числе. Поэтому сам процесс мышления на английском языке (и на родственных ему индоевропейских языках) подсознательно “программирует” нас на представление “реальности” в виде одного многоквартирного дома, похожего на гигантский нью-йоркский небоскреб, в котором каждая часть — это просто другая “комната” в том же самом здании. Эта лингвистическая программа сидит в нас настолько глубоко, что большинство людей вообще не могут “размышлять” за ее пределами, а если кто-то пытается предложить совершенно иной взгляд на мир, им кажется, что он мелет чушь.

Представление, что “реальность” — это существительное вроде монолитной глыбы или бейсбольной биты, обязано своим происхождением тому эволюционному факту, что наши нервные системы обычно преобразуют потоки энергии в такие вот блочные “предметы”, видимо, в качестве непосредственных биовыживательных сигналов. Такие “предметы”, впрочем, растворяются обратно в потоки энергии — процессы, или глаголы, — когда активность нервной системы усиливается под влиянием определенных наркотиков, либо трансмутируется йогическими или шаманскими упражнениями, либо поддерживается с помощью научных инструментов. В целом, мистики и физики сходятся во мнении, что “предметы” конструируются нашими нервными системами и что “реальности” (множественные) лучше описывать в виде систем или энергетических пакетов.

Но довольно о “реальности” как о “существительном”. Представление, что “реальность” единственна, словно это герметично запечатанный кувшин, не вписывается в научные открытия этого столетия, согласно которым “реальность” лучше представлять текучей и извилистой, как река, или взаимодействующей, как игра, или эволюционирующей, как сама жизнь.

Большинство философов по меньшей мере с пятого века до нашей эры знают, что мир, воспринимаемый нашими органами чувств, — это не “реальный мир”, а конструкция, которую мы создаем. Наше собственное произведение искусства.

Современная наука началась с эксперимента Галилея, который продемонстрировал, что цвет содержится не в объектах, а во взаимодействии наших органов чувств с объектами.

Несмотря на философское и научное знание нейрологической относительности, которая по мере совершенствования аппаратуры проявляется все отчетливее, из-за особенностей языка мы по-прежнему считаем, что за текучей, извилистой, взаимодействующей и эволюционирующей вселенной, — детищем нашего восприятия, — скрывается единая незыблемая монолитная “реальность”, резко и четко очерченная, словно металлический кубик.

Квантовая физика разрушила эту платоновскую “реальность”, показав, что с научной точки зрения имеет больше смысла говорить лишь о взаимодействиях, которые мы на самом деле ощущаем (наши операции в лаборатории); а психология восприятия добила эту монолитную “реальность”, когда показала, что, признав ее существование, мы придем к неразрешимым противоречиям при попытке объяснить, как человек на самом деле отличает гиппопотама от симфонического оркестра.

Единственные “реальности” (множественное число), которые мы на самом деле ощущаем и можем осмысленно обсуждать, — это воспринимаемые нами реальности, которые мы переживаем, т. е. экзистенциальные реальности. Эти реальности содержат нас самих в качестве редакторов, и все они связаны с наблюдателем.

Они способны флуктуировать, эволюционировать, расширяться и обогащаться, переходить от низкого разрешения к высокому, но они не совмещаются друг с другом, как мозаичные фрагменты, и не собираются в одну единую Реальность с заглавной буквы Р. Скорее они выгодно оттеняют друг друга, играя на контрасте, как картины в огромном музее или различные симфонические стили Гайдна, Моцарта, Бетховена и Малера.

Возможно, лучше всего об этом сказал Алан Уотс: “Вселенная — это гигантская чернильница Роршаха”.

В восемнадцатом веке наука придает ей одно значение, в девятнадцатом — другое, а в двадцатом — третье; каждый художник видит уникальные значения на разных уровнях абстракции; а все мужчины и все женщины видят каждый свое в разное время суток — в зависимости от внутреннего состояния и внешних обстоятельств.

В этой книге описывается то, что я называю “стимулированным изменением мозга”, а д-р Джон Лилли более звучно называет “метапрограммированием человеческого биокомпьютера”.

Говоря простым языком, я, как психолог и романист, решил выяснить, насколько быстро можно преобразовать мозговую деятельность одного-единственного нормального одомашненного примата среднего ума. Единственным человеком, на котором я мог проводить такой этически рискованный эксперимент, естественно, был я сам.

Подобно большинству людей, которые исторически пытались выполнить подобное “метапрограммирование”, я вскоре попал в метафизическую ловушку. Стало совершенно очевидно, что мои предыдущие модели и метафоры не в состоянии объяснить то, что я переживал. Поэтому по ходу развития событий мне приходилось изобретать новые. А поскольку я имел дело с вопросами, выходившими за пределы общесогласованных, или консенсусных туннелей реальности, некоторые из моих метафор звучат довольно необычно. Лично меня это не очень смущает, поскольку я не только психолог, но и художник. Но меня очень смущает, когда люди воспринимают эти метафоры слишком буквально.